Слово, равное судьбе. Избранные произведения: в 3 томах. Т. 3: Избранная проза
Покупка
Основная коллекция
Тематика:
Беллетристика и публицистика
Издательство:
Инфра-Инженерия
Составитель:
Романов С. А.
Год издания: 2024
Кол-во страниц: 240
Возрастное ограничение: 6+
Дополнительно
Вид издания:
Художественная литература
Уровень образования:
Дополнительное образование
ISBN: 978-5-9729-5145-1
Артикул: 867393.01.99
Издание подготовлено к 95-летнему юбилею писателя Александра Александровича Романова (18.06.1930 — 05.05.1999). Содержание третьего тома издания очень своеобразно: поэт переходит на прозу. Ему, современнику грозных и великих событий второй половины XX века, очень важно было написать, пока — прозой, о гениальных людях России, живших и творивших до него или рядом с ним. Он собирал и обрабатывал культурно-исторический материал, чтобы позже воспеть творцов и гениев Русского Севера полноценным художественным словом. Вступительная статья создана сыном писателя, полным тёзкой отца, идущим по его стопам в литературоведении и философии познания, родным автору по жизни и духовно.
Тематика:
ББК:
УДК:
ГРНТИ:
Скопировать запись
Фрагмент текстового слоя документа размещен для индексирующих роботов
95-ЛЕТИЮ СО ДНЯ РОЖДЕНИЯ А. А. РОМАНОВА ПОСВЯЩАЕТСЯ
АЛЕКСАНДР АЛЕКСАНДРОВИЧ РОМАНОВ 18.06.1930 — 05.05.1999
Александр Романов Вологда «Родники» 2024 Том 3 ИЗБРАННАЯ ПРОЗА СЛОВО, РАВНОЕ СУДЬБЕ ИЗБРАННЫЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ
УДК ББК 821.161.1-821 84(2Рос=Рус)6 Р88 Романов, Александр. Слово, равное судьбе. Избранные произведения : в 3 томах / А. А. Романов ; сост. А. А. Романов-мл., С. А. Романов. — Вологда : Родники, 2024. ISBN 978-5-9729-5142-0 (общ.) Т. 3 : Избранная проза. — 2024. — 240 с. ISBN 978-5-9729-5145-1 Издание подготовлено к 95-летнему юбилею писателя Александра Александровича Романова (18.06.1930 — 05.05.1999). Содержание третьего тома издания очень своеобразно: поэт переходит на прозу. Ему, современнику грозных и великих событий второй половины XX века, очень важно было написать, пока — прозой, о гениальных людях России, живших и творивших до него или рядом с ним. Он собирал и обрабатывал культурно-исторический материал, чтобы позже воспеть творцов и гениев Русского Севера полноценным художественным словом. Вступительная статья создана сыном писателя, полным тёзкой отца, идущим по его стопам в литературоведении и философии познания, родным автору по жизни и духовно. Р88 УДК ББК 821.161.1-821 84(2Рос=Рус)6 ISBN 978-5-9729-5142-0 ISBN 978-5-9729-5145-1 © Романов А. А., 2024 © Издательство «Родники», 2024 © Оформление. Издательство «Родники», 2024 Издание осуществлено благодаря государственному гранту Вологодской области в сфере культуры
«ЧЕРЕЗ СЛОВО — ЖИЗНЬ!» «Дивлюсь мудрости жизни, для большинства живущих не понятной вовсе. Да и мне открылась она, наверно, лишь потому, что никогда я не опережал «самого себя», то есть не нёсся в житейском потоке сломя голову. Я жил и живу так, как думал и думаю: мысль моя возникала как удивление каждодневной новизной мира. Ничего не повторялось и ничего не терялось — вот диво-то! — и становилось совестью…» Это, на мой взгляд, одно из самых глубоких размышлений А. А. Романова. Он «дивился мудрости жизни», а нам впору удивиться мудрой прозорливости самого писателя-философа, который кратко, несколькими словами — «всё становилось совестью» — объял судьбу всечеловеческую, прозрел высший нравственный смысл всех радостей и скорбей быта и бытия человека. Это уже какая-то иная, метафизическая, небесная высота мысли… И, чтобы подняться на эту высоту, понадобилась вся его земная жизнь, его земные радости и скорби… Писатель родился в далёкой деревне Петряево 18 июня 1930-го, «переломного»1 года, а ушёл из жизни в Вологде 5 мая 1999 года, когда, после развала огромной страны Советов, уже сама Россия вплотную подошла к черте, за которой мог начаться ещё более великий «перелом» всей её государственности. Он, безусловно, очень сильно переживал, вспоминая те, давние, «грозовые» и предчувствуя надвигающиеся роковые события в будущем: «Русский народ — судьба моя! — выстоит ли он в ХХI веке?..» Дожить бы до двухтысячного года И с высоты веков взглянуть на Русь! — Душа болит: разлад среди народа. Я разнопутья нашего боюсь… Писатель не дожил до этого срока ровно один год, ушёл, не застав время нача́ла возрождения своей любимой Родины. Но сделал самое главное: за свою трудную и счастливую жизнь, он, «удивляясь каждодневной новизне мира», создал более 20 полноценных художественно-философских книг стихов и прозы. Он много сделал в советской и российской журналистике. Изъездил с командировками чуть ли не полстраны. Стал лауреатом Премии имени А. Яшина, был награждён Орденом «Знак Почёта». Много 1 1930-й год — «коренной перелом в развитии нашего земледелия от мелкого и отсталого индивидуального хозяйства к крупному и передовому коллективному земледелию» (статья И. Сталина «Год великого перелома»).
лет, переняв в своё время эстафету из рук А. Яшина и С. Викулова,
работал ответственным секретарём Вологодской писательской организации, подняв её — вместе с друзьями и творцами-единомышленниками — на очень высокий художественный уровень, что привело
к появлению в советской литературе такого мощного самобытного
феномена, как «вологодская школа»2. Сейчас трудно сказать точно —
есть она, эта «школа», или её нет, но одно было ясно: «…И по миру катится молва, / Что за вологодскими лесами / Вырастают спелые слова…»
Так, восхищаясь глубиной родного языка, утверждал А. Романов.
Долгое время он был активным участником редколлегии журнала «Север», членом Ревизионной и Приёмной комиссий Союза писателей СССР. Дал дружеское напутствие многим современным российским поэтам, прозаикам и журналистам, детально, с подробными
пояснениями разобрав их «пробы пера».
И всё же главным было его литературное творчество, страстное желание мудрым русским Словом утвердить Жизнь. И учителя-
наставники, и друзья — поэты, музыканты, художники, и читатели из
разных уголков России высоко оценили это творческое устремление
автора, почувствовав в его лучших художественных произведениях
щедрое тепло его души и свет утверждающей мысли.
Вот как сам писатель, прислушиваясь к себе, объяснял возникновение этого загадочного и всеохватного предощущения творчества:
«…Лишь в душе, лишь в ней одной, да и то как-то в тайне, невыразимо, тлеет всё же грустный обогрев надеждой… И когда занимаешься
поэзией, когда вдруг почувствуешь ещё не словом, а каким-то тайным
и немым веяньем её приближение к моей душе — вот тогда озаряешься наитием, что есть, есть, есть сила для радости и надежд не только в твоей исповеди, а и вообще в самом вечном круговороте жизни.
Может быть, поэтому и в стихах у меня так много света…»
…И почувствую, что сам
Переполнен весь любовью
К людям,
к миру,
к небесам.
Именно это, идущее из детства, светлое и доброе чувство, несмотря на все жизненные тяготы и потери, целиком охватило его,
стало его глубинным «внутренним зрением» и определило сущность
всего творчества. «Я, — признавался писатель, — из сугубой прозы
2 Критик В. Гусев на одном из совещаний СП СССР в 80-х гг. прошлого века утверждал: «А всё-таки есть вологодская и проза, и поэзия! Она поставила и разработала в
ХХ веке вопрос: в чём прочность человека? Вологодский характер — это драматическая цельность русской натуры…» («Красный Север». 22.04.1986. № 93 (20657)).
жизни, окружавшей меня, стремился извлечь и закрепить в слове лишь самое её сияние, ибо и в тяжести дней, и в горе, даже в смерти самой всегда таится свет исхода, свет смысла, как самое последнее утешение, именуемое Поэзией…» …На себя взгляну иначе, Подведу в душе черту: Всё, что важно, обозначу, Что не важно — отмету… Самое главное, оказывается, извлечь и закрепить в художественном слове само «сияние жизни»! Но не означало ли это некое «искажение» действительности, состоящей, конечно, не только из «сияния»? Изображение лишь светлой стороны жизни не показывало ли определённую выборочную «однобокость» взгляда писателя? Думается, что — нет. А. Романов признавался: «Меня слишком крепко держит неисчерпаемый материал моей деревни, то есть самая что ни на есть реальность. Если бы этого материала не было, я быстрее бы пришёл к воображению как к художественному методу». Как же так: он не «сочинял» русскую действительность, не «воображал» её, а — его творчество переполнено светом и теплом души?.. Писатель, рождённый в русской деревне и знавший её не понаслышке, глядел в самый корень народной жизни, где, конечно, были не только весёлые праздники и шумные хороводы. Однажды его землячка, Нина С., спела частушку (откуда только и вытащила?), смысл которой потряс его: Не всё горе переплакать, Не всё — перетужить: Половину надо горюшка На радость положить. В сущности, с какого-то момента творчество писателя и стало представлять собой не «стилизацию» (под фольклор), не «лубочное», «в картинках» выдумывание крестьянской, деревенской жизни, не «воображение», а «переложение» народного горя на радость… Глубинное стремление «извлечь и закрепить в художественном слове лишь самое сияние жизни…» Черпая в прошлом утешение и деля свою радость с читателями, писатель, собственно, продолжал выполнять и великий пушкинский завет: «лирой» пробуждать «чувства добрые»… И то, что в памяти его держался неизжитый, неисчерпаемый (без преувеличения!) «деревенский материал», привело в итоге к тому, что «деревня» писателя часто разрасталась до масштабов всей России, а её огромная география начинала «вплетаться» в сложную многовековую историю русского народа: «Вот что такое Русь: сколько деревень в ширь земли — столько родов в глубь времён».
Поэтому в своём творчестве А. Романов сознательно «отметал» всё наносное, мельтешащее, вскипающее «на злобу дня» и с любовью и тревогой вёл, начиная с военных лет, свою более чем полувековую «лирическую летопись» Родины, ткал — по слову, по строчке, по образу — удивительный художественный холст. Летописец-романтик, ещё в юности покрыв ткань этого холста скромными северными красками, взрослея, «то дальше, то ближе двигая свет», в самую сердцевину его поместил «одно на свете чудо» — родной, многовековой, многоликий и разноголосый Русский Север! И — ожили, заходили, заокали земляки-северяне, застучали их острые топоры, запели деревянные дроги… На художественном полотне — щедростью душевного тепла автора — возник лик иконописца Дионисия, стали проступать лица и дела даровитых его земляков — мастеров, сельских и городских учителей-«подвижников», врачей-«фершалов», художников, поэтов, артистов, монахов и даже «божьих людей»… В основании холста возник, укоренился и вырос образ далёкого и легендарного деревенского «предка», от хмельной, неистовой работы которого «брызгали испуганные щепки, / Шлёпались в озёра и моря…» Безымянный предок-лесоруб творил чудо — доставал рубленый, пиленый, колотый и струганый «клад», а за его спиной открывалась дорога к свету: «И где стыли сумерки сырые, / Как подвалы вековые, там / Синь и солнце хлынули впервые / По его размашистым следам»! Откуда-то, видимо, из маминых рассказов, на холсте возник и никогда не унывавший петряевский плотник-философ Еня с его мудрой присказкой: «А жить-то, робята, не худо! / Добро, что родились на свет!» Стали проступать строгие лица и удивительные судьбы совершенно, казалось бы, не знаменитых, «простых» русских людей — скромных и верных матерей-вдов, трудолюбивых устроителей-пахарей и суровых воинов-ратоборцев… …И есть чему дивиться — Как из былых веков Возникли смутно лица Солдат и мужиков. Суровы, бородаты, Ни знаков, ни наград, Ни имени, ни даты — Как вечные глядят… Автор-летописец, дыша полной грудью, «умывался туманами Севера»… И Вологда становилась уже не просто «точкой на карте», а, как и полагается, «Северной Фиваидой» — «Воротами Севера», за которыми — Русь истинная!
Он, любуясь, живописал самую обычную, казалось бы, реку Сухону, а по ней издалека, из сырого, клочковатого тумана медленно надвигаясь, появлялись паруса атамана Дежнёва… И возникала «истории русской строка»! Он вглядывался в одинокую фигуру П. Засодимского на высоком берегу родной Двиницы, и уже современный читатель начинал задавать себе тот же вечный русский вопрос, тревоживший обоих писателей: «…Как на путях разрух, / Не растерять в развитии России / Народный облик и народный дух…»? Тут же, исторически близко, на холсте возникали тревожные и мощные, уходящие в вечность судьбы А. Яшина и С. Орлова, Н. Клюева и А. Ганина, а ещё ближе, рукой подать, — набирающее силу русское жизнетворчество Н. Рубцова и С. Чухина, О. Фокиной и В. Белова, В. Юровских и В. Коротаева… И все эти неповторимые образы, судьбы, лица и лики творцов-устроителей Русского Севера и Руси, множась, откликаясь и перекликаясь друг с другом, оживали в творчестве автора-летописца… …Я — искатель своих родословий И туда сквозь века проберусь, Где на пашне Микула весёлый Обнимал краснощёкую Русь… Однако, по мере продвижения в глубь русской истории и культуры, писатель всё больше начинал ощущать сложность полноценного воссоздания жизни словом. Так, его очень тревожила «полуправда» — неверные, неточные, «приблизительные» оценки и характеристики судеб его знаменитых современников. «Потрясающий факт, — восклицал он, — великие люди, ушедшие от нас, Твардовский, Яшин, Шукшин, Рубцов и другие, в нынешнем общественном мнении, после них, совсем не такие, какими они были в жизни на самом деле… Яшин был не только резок, но и нежен; Твардовский — не только патриотичен, но, прежде всего, трагичен; Шукшин — не только социален, а философски взрывчат; Рубцов — не только классически свеж, но и жутко одинок и бездомен. …А ведь с годами эти истинные черты великих людей всё больше и больше станут ускользать в небытие (не будет очевидцев), и на десятилетия, столетия, может, останутся вот эти искажённые временем и общественным мнением великие горькие характеры и судьбы»3. То же тревожило его и в судьбах «простых» людей: он стремился «успеть записать о 20–30-х годах всё, что возможно, непо3 Не только об А. Яшине и Н. Рубцове, но и о С. Викулове, С. Орлове, В. Белове, С. Маркове, О. Фокиной и многих других своих замечательных современниках писатель создаст полноценные литературные портреты и очерки. См.: Романов А. А. Ради светлости дня. — Вологда: Книжное наследие, 2010.
средственно от самих очевидцев: матерей, бабушек, дедушек. Этот материал надо получить из первых рук и составить объективную, насколько это можно, картину жизни тех лет. Через какой-то десяток годов это всё уйдёт из рук, и боюсь, что всякие несуразности и приукрашивания станут выдаваться за подлинное и оспорить будет нечем… Вот поэтому сейчас так привлекают меня мемуары деревенских пенсионеров. Пусть они безграмотны с литературной точки зрения, но дух, атмосферу, детали, даже живые голоса «оттуда» можно почувствовать и услышать, и это всё меня очень волнует…» Вдобавок к тому, утверждаясь в своём творчестве, писатель всё более ощущал на себе сильное воздействие двух очень разных и мощных потоков — «внешнего», «городского», «книжного» и «внутреннего», «просторечного», «народного». «Лишь подопру голову ладонью да прикрою глаза на какие-то минуты, как перед внутренним взором оживут в лицах минувшие годы. Они словно этих минут и ждут, чтоб возникнуть из забвения и жаркой явью вновь пронестись в моём сознании. И вот уже два потока жизни — внешний, несущий раздумья, и внутренний, обнажающий память, — сталкиваются во мне и надолго лишают душевного покоя…» Да, он много учился. Восхищался удивительным, захватывающим дух, «космическим» мироощущением С. Орлова4, а мудрому совету А. Яшина — создавать свою «лирическую философию»5 в стихах и прозе — следовал всю жизнь. И, уже определившись в главном направлении в своём творчестве, он особо подчеркнёт глубочайшую внутреннюю близость к Н. Клюеву и С. Есенину6, а затем — к А. Твардовскому. Да, он очень много читал, вчитывался в «древние страницы», постигал «книжную премудрость», много занимался самообразованием, собрал хорошую библиотеку, оставив её детям и внукам. И всё же, признавался, «книги — отблеск жизни, но жизни чужой, а не твоей. Легко и любопытно читать чужую жизнь, но трудно и заманчиво делать свою — единственную и неповторимую» Поэтому подлинную «летописную» силу обретал лишь на родной земле! И, восклицая: «Стихи в деревне я пишу, / А прозу… в городе!», в родную деревню приезжал, как образно говорила его мама, «что прежняя 4 Очерк А. Романова «Думы о Сергее Орлове». 5 А. Яшин писал в 1959 г.: «Нам ещё всё не хватает лирической философии, размышлений о жизни, откровений души… Не надо умалять значения своих переживаний… Душу свою надо вложить в поэзию, чтобы завоевать душу читателя…» (архив А. Романова). 6 «Я — крестьянский росток. Мне особенно понятны Есенин и Клюев. Блок велик, но — из книг…» (архив А. Романова).