Книжная полка Сохранить
Размер шрифта:
А
А
А
|  Шрифт:
Arial
Times
|  Интервал:
Стандартный
Средний
Большой
|  Цвет сайта:
Ц
Ц
Ц
Ц
Ц

Слово, равное судьбе. Избранные произведения: в 3 томах. Т. 2: Северные поэмы (Страницы сердца моего)

Покупка
Основная коллекция
Артикул: 867392.01.99
Доступ онлайн
500 ₽
В корзину
Издание подготовлено к 95-летнему юбилею писателя Александра Александровича Романова (18.06.1930 — 05.05.1999). Во втором томе издания представлены поэмы писателя — вид творчества, о котором он говорил так: «Поэма давала мне возможность насладиться раздумьями о жизни и о нашем будущем». В рабочих тетрадях рукописей поэм автором подчёркнуто: «Страницы сердца моего». Весь свод поэм, начиная с 1979 г., им назван «Северные поэмы». Раздел «О написании поэм» создан Анастасией Романовой, женой поэта, верным спутником, надёжным помощником, тонко чувствующим искренность и музыку поэзии, помнящей все детали рождения поэм. В разделе «Незавершённые поэмы» представлены произведения, которые автор не успел довести до совершенства.
Романов, А. А. Слово, равное судьбе. Избранные произведения: в 3 томах. Т. 2: Северные поэмы (Страницы сердца моего) : художественная литература / А. А. Романов ; сост. С. А. Романов. - Вологда : Родники, 2024. - 240 с. - ISBN 978-5-9729-5144-4. - Текст : электронный. - URL: https://znanium.ru/catalog/product/2227147 (дата обращения: 19.11.2026). – Режим доступа: по подписке.
Фрагмент текстового слоя документа размещен для индексирующих роботов
95-ЛЕТИЮ  
СО ДНЯ РОЖДЕНИЯ А. А. РОМАНОВА 
ПОСВЯЩАЕТСЯ


АЛЕКСАНДР АЛЕКСАНДРОВИЧ  
РОМАНОВ
18.06.1930 — 05.05.1999


Александр  
Романов
Том 2
СЕВЕРНЫЕ ПОЭМЫ
(Страницы сердца моего)
СЛОВО, 
РАВНОЕ СУДЬБЕ
ИЗБРАННЫЕ 
ПРОИЗВЕДЕНИЯ
Вологда
«Родники»
2024


УДК
ББК
821.161.1-821
84(2Рос=Рус)6
Р88
Романов, Александр.
Слово, равное судьбе. Избранные произведения : в 3 томах / 
А. А. Романов ; сост. А. А. Романов-мл., С. А. Романов. — Вологда  : 
Родники, 2024. 
ISBN 978-5-9729-5142-0 (общ.)
Т. 2 : Северные поэмы (Страницы сердца моего). — 2024. — 240 с.
ISBN 978-5-9729-5144-4
Издание подготовлено к 95-летнему юбилею писателя Александра 
Александровича Романова (18.06.1930 — 05.05.1999).
Во втором томе издания представлены поэмы писателя — вид 
творчества, о котором он говорил так: «Поэма давала мне возможность насладиться раздумьями о жизни и о нашем будущем».
В рабочих тетрадях рукописей поэм автором подчёркнуто: «Страницы сердца моего». Весь свод поэм, начиная с 1979 г., им назван «Северные поэмы».
Раздел «О написании поэм» создан Анастасией Романовой, женой 
поэта, верным спутником, надёжным помощником, тонко чувствующим 
искренность и музыку поэзии, помнящей все детали рождения поэм.
В разделе «Незавершённые поэмы» представлены произведения, 
которые автор не успел довести до совершенства.
Р88
УДК
ББК
821.161.1-821
84(2Рос=Рус)6
ISBN 978-5-9729-5142-0
ISBN 978-5-9729-5144-4
© Романов А. А., 2024
© Издательство «Родники», 2024
© Оформление. Издательство «Родники», 2024
Издание осуществлено благодаря государственному гранту  
Вологодской области в сфере культуры


Во мне самом великие кочевья
Неотвратимо постоянных дум.
То в глубь такую, под такое небо,
В пласты времён таких,
Где прах и пыль
И где, конечно, никогда я не был
И быть не мог, но всё же будто был.
То в даль такую, что подобна чуду,
К заглавьям дней таких,
Что не прочесть,
И где, конечно, никогда не буду,
Но где уже незримой тенью есть.




ПОДВИГ РУССКИХ ДЕРЕВЕНЬ
Очерк
Во все стороны света — по архангельскому ли тракту, по московской ли дороге, по зыбучим ли просёлкам на Вятку и Неву — тянулись и 
тянулись деревни. Крепко рубленные да умно поставленные на берегах 
рек и озёр, они кипели здоровым народом, желтели ржаными пашнями, зеленели пойменными лугами. И среди такого их множества моё 
Петряево — всего-навсего берёзовый взгривок среди тысячевёрстных 
вологодских лесов. Но лишь упали первые немецкие бомбы на Киев, деревни вздрогнули и насторожились.
Сквозь годы я вижу тот июньский день 1941 года, жаркий и пыльный до судорог в горле. Отец отвёл меня, старшего сына, в сторонку от 
плакавшей матери и двух маленьких братьев и сказал, что надо поговорить с глазу на глаз. Он сел на порожек крыльца и, обняв меня, очень 
внимательно глянул мне в лицо. До сих пор не туманится во мне его 
прямой взгляд, полный просьбы, печали и надежды. Я в тот миг отчаянно заревел и сунулся головой отцу в грудь. «Ты у меня уже большой. 
Я надеюсь на тебя. И весь дом на тебя оставляю. Следи за братишками, помогай маме, ей теперь тяжело. А ты у меня сильный парень: вон 
как умеешь дрова колоть, гряды копать, за скотиной ходить». Тут он 
замолчал — горечь связала отцовы губы, лишь часто дышал да прижимал меня плотней к себе.
Отстучали по просёлкам торопливые подводы, увозившие отцов 
на войну, и в притихших заулках мы, вытянувшиеся и построжевшие 
мальчики, сразу оказались на виду. Нас много было, зелёного по́дроста, в Петряеве.
Председателем колхоза поставили Александра Букова — не взятого в армию из-за косоглазия, длинного, как жердь, мужика с хмурым обличием. Бабы иной раз сгоряча называли его «Санком», а то 
и «Кривым», но Буков, к удивлению самих баб, не обижался на это. 
Лишь глянет здоровым глазом и скажет: «Да я бы на фронт — хоть 
сейчас, там легче, чем с вами». И они виновато замолкали. Бригадиром выдвинули Катю Румянцеву, только что окончившую десять 
классов. «У неё на щеках — блины печь», — любовались в деревне Катиной статью и красотой. А парни постарше нас замирали и бледнели, лишь влетала она русым ветром в ребячий круг. Дай Катя любой 
наряд — тут же чёрта своротят!
Надо было приступать к сенокосу, а из Петряева в армию уже 
проводили шестидесяти трёх новобранцев, самых крепких работников. Буков собрал перед конторой всех оставшихся в деревне. Как 
глянули, сколько пришло, — и без речей поняли: каждый впрягайся 


в воз за троих! И наутро, на заре, двинулись матери, девки, старики и 
мы, подростки, на лесные покосы. 
Мать моя, Александра Ивановна, молодая, пригожая, по сенокосному обычаю одетая в белый вышитой сарафан, держала меня 
около себя и учила косить. Я был рослым и мало-помалу стал справляться уже с длинным прокосом. Она оглядывалась, как я, мокрый, 
загорелый до черноты, догоняю её на полосе и радостно печалилась: 
«Вот бы посмотрел сейчас отец». 
А отец писал, что учится на срочных курсах младших командиров и наказывал нам превозмогать все трудности.
Вскоре Буков уговорил матерей, чтобы они оставили нас, уже 
окрепшую ребятню, в ночное на низинах по реке Двинице. И они 
согласились. Мы по утрам рано выскакивали из холщовых пологов, 
пили чай и становились за Буковым в пятнадцать кос широкой артелью. Парни постарше — вслед ему, а мы — за ними. Над белым 
туманом впереди проступали лишь раскачивавшиеся плечи и упрямо 
склонённая голова председателя. С шумом оседала подрезанная трава, до жжения в ладонях накалялись косьевища, а косы чёрными молниями метались в росе. Но травостой наваливался такой плотный, 
что часто они тупились, и Буков, уже скрывшийся далеко впереди, 
вдруг возникал из тумана рядом и точил наждаком стальные полотна 
тем, кто не умел и отставал. И подбадривал, и заставлял передохнуть.
Дневная норма тогда для взрослого косца определялась в тридцать пять соток, а мы на пойме, бывало, перекрывали её. Как пройдём своим артельным захватом к лесу и обратно к реке, глядишь, уже 
на поваленных трёх гектарах гуляет раннее солнышко. И хоть падали 
мы от усталости на подсыхавшую траву, но, когда матери приносили завтрак, было приятно слышать их удивление нашей вечерней и 
утренней работой.
Только свалили сенокос, накатила жатва. В колхозе было две лобогрейки. На одной такой трещотке, помню, восседал голубоглазый 
старик Александр Бардонов. Сутулый, зоркий (до войны охотничал 
от райпотребсоюза), он теперь оказался в самом пекле.
— А ну, бабы, пошевеливайтесь! — кричал он добродушно, объезжая круг за кругом ржаное поле.
— Гли-ко, медвежатник объявился! — шумели бабы. — Тебе бы 
самый раз на немца теперь ходить.
— Не берут военкомы, а пошёл бы, — отвечал серьёзно Бардонов, но по тому, как тяжело бочился на тряском сиденье, было видно, 
что года его охотничьи уже на исходе.
Молодые девки — одна крепче и краше другой — Павла Кузина, 
Шура Букова, Тоня Никонорова — иди по ряду, не перечтёшь всех — 
лишь успевали складывать рожь охапками и перевязывать в снопы. 
В этом же ряду стояли и наши матери. А где хлеба полегли от ветров 
и дождей, там сверкали серпы. Я с братишками помогал матери но
чами вить соломенные пояски, чтобы к утру их, влажных и прочных, 
было не меньше ста.
Сам же вместе с соседскими ребятами пораньше бежал на конюшню. Надо за день свозить снопы на гумна. Изба перед конюшней, с широкой лавкой и простецким столом, была самым любимым местом сбора. Хозяйничал в ней Вениамин Сараев, самый многодетный в деревне 
мужик. Он был не только конюхом, но и шорником, сапожником, каталем, плотником и в придачу ещё толковым грамотеем. Седая щетина на 
щеках, взгляд усмешливый и цепкий, вечный кисет под руками. На гвоздике у него висела районная газета «Ленинский путь». Он изучал её от 
передовицы до редакторской подписи. Радио у нас, конечно, не было, 
лишь из районки да областной газеты «Красный Север» узнавали, что 
происходит на фронте. Конюх надевал очки и прочитывал вслух самые 
важные места. А вести были горькие. Враг рвался уже к Москве.
Дядя Веня, оглядев нас, притихших, прикалывал газету снова на 
гвоздик и говорил:
— Попомните, ребята, немцу Москвы не взять! Мы, русские, что 
пружина — чем больше напрягаемся, тем сильнее ударим. — И для 
наглядности своего заключения он распахивал дверь до предела и 
резко её отпускал — дверная пружина со свистом захлопывала вход 
в избушку. И он радовался, что наши лица светлели. В колхозе была 
всего одна конная молотилка, ждать, пока из МТС пришлют тракторную, не позволяли дожди. Хорошо выручали старые гумна с тёплыми 
овинами. Мы вкатывались в них с тяжёлыми возами и сбрасывали 
под полицу влажные снопы. И если снопы разваливались перед въездом, то с метлой выбегал рыжий старик Олёша Качанов и хвостал нас 
по спинам.
— Ведь это же хлеб, рожь-матушка! — кричал он с надсадой. — 
А вы тут разбаловались, чирки.
И бережливо грудил метлой сломанные ржаные остья и уносил 
в охапке на гумно. Нам становилось стыдно.
Собрали в ту осень по двенадцать центнеров зерна с гектара. 
Оно, поистине золотое, прямо с гумён отправлялось в Фонд обороны. Оставили лишь на семена. О себе как бы забыли. А тут призвали 
в армию и остальных парней: Мишу Честного, Колю Бардонова, Толю 
Сараева, Васю Тихомирова — провожать вышла вся деревня. Разрывались от отчаянной удали их гармошки, а девки слёзно сжимали 
губы, висли у парней на плечах.
Буков опять собрал народ перед конторой. Сказал, что надо скорей пахать и сеять озимые. А кто, кроме него, председателя, встанет 
за плуг? 
Выскочила наперёд Марья Ромахина, загорелая, дюжая, в берестяных ступенька́х на босу ногу.
— Да я от тебя, Буков, нипочём не отстану! — откинула она в 
азарте простоволосую голову.


Все оживились. Марью записали в пахари первой. 
Потом согласилась Павла Зайцева, за ней Анна Спирина — сразу нашлись доброволки.
Трудно прорезались первые борозды под женскими руками. Лошади, послушные мужскому окрику, теперь хитрили и брели, где полегче. Бабы выбивались из сил, но неотступное упорство прибавляло 
им опыта. Мы, боронившие поблизости, уже тяготились лёгкостью 
своей работы и напрашивались к женщинам в помощники.
— Пуп сорвёте, — отмахивалась употевшая Марья Ромахина, но, 
придерживая ручку плуга, всё же разрешала нам поочерёдно попахать. 
И мы постепенно втягивались в это самое тяжёлое крестьянское дело.
Увидел наше старание Буков и принялся обучать нас пахоте. Лошадей дал бывалых, плуги навострил и поле выделил помягче. И сам 
стал пахать рядом.
Навсегда запомнил я, как пошёл по своей первой борозде. Ручки 
плуга оказались чуть ниже плеч, гнедой мерин оглянулся на меня и, видимо, поняв мальчишеское волнение, тронулся по краю поля медленно 
и ровно. Я изо всех сил углубил стальной носок в утоптанную коровами 
паровину, навалился грудью на плуг и услышал, как земля вздохнула и 
чёрным пластом перевернулась набок. Босыми ступнями ознобно почувствовал глубину борозды, а жарким лицом — ветер настоящей жизни! Так, на своём двенадцатом году, я ощутил в себе крестьянскую силу, 
которой от века были крепки мои родичи — русские землепашцы.
А война всё туже натягивала череду дел, тревог и утрат. И хоть 
не слышали мы здесь, за лесными увалами, грохота боев, но посыпались на деревню похоронки, как осколки. Первой сотряслась изба 
наших соседей: погиб Павел Сараев. И жена его, Нина, запричитала по-вдовьи безутешно. Она с такой болью причитала, что слова её 
сокровенные о муже, о своём горе, о детях осиротевших набирали 
раскалённую силу мести нашим врагам. 
Вся деревня склонилась перед ней, сжившись в общей скорби. 
И  потом, когда такое горе пошло по другим избам, Нина Сараева 
оплакивала каждого погибшего солдата, вырывая из своей души каждый раз слова, никем не знаемые и не слышанные ранее. Вся глубина 
трагической стойкости русской женщины выражалась в этих великих её плачах.
Петряево посуровело. Каждый номер газет читался старыми и 
малыми. Лишь напечатали призыв собирать металлолом для военных заводов, тут же распахнулись тёмные сараи, чуланы, кладовки, 
закутки, где годами скапливалась по прежней бережливости разная 
железная надобность. И зазвенели посреди деревни в общей груде 
ржавые лемеха, самовары, топоры, чугунки — всякий ломаный железный или медный скарб. Сивый, как зазимок, Олексан Честный, 
солдат Первой мировой войны, прикатил колёсные шины, постоял 
тут и вспомнил, что у него на дворе есть ещё две шестерни.


Доступ онлайн
500 ₽
В корзину