Книжная полка Сохранить
Размер шрифта:
А
А
А
|  Шрифт:
Arial
Times
|  Интервал:
Стандартный
Средний
Большой
|  Цвет сайта:
Ц
Ц
Ц
Ц
Ц

Дневник 1917-1924. Книга 1. 1917-1921

Покупка
Новинка
Артикул: 866613.02.99
К покупке доступен более свежий выпуск Перейти
Дневник Михаила Алексеевича Кузмина (1872-1936) можно рассматривать как художественное произведение, не менее важное, чем его проза, поэзия или драматургия. Для Кузмина это был эстетический проект, соотнесенный с динамикой его творческих задач. Выход части Дневника спустя век после написания должен заполнить лакуну в наших знаниях не только о жизни и творчестве поэта, прозаика и драматурга, но и об атмосфере и событиях первых пореволюционных лет Петрограда - Ленинграда, о литературе и театре той поры. Потенциальный читатель Дневника — не только исследователь культуры, но человек, который любит и погружаться в прошлое, и способен прочитать текст 1924 года на фоне современных событий.
Кузмин, М. А. Дневник 1917-1924. Книга 1. 1917-1921 : художественная литература / М. А. Кузмин ; под. общ. ред. А. С. Пахомовой ; подгот. текста, коммент. А. С. Пахомовой, К. В. Яковлевой, Н. А. Богомолова, С. В. Шумихина ; вступ.статья А. С. Пахомовой. - Санкт-Петербург : Издательство Ивана Лимбаха, 2025. - 512 с. - ISBN 978-5-89059-563-8. - Текст : электронный. - URL: https://znanium.ru/catalog/product/2284450 (дата обращения: 20.11.2026). – Режим доступа: по подписке.
Фрагмент текстового слоя документа размещен для индексирующих роботов



Ì. ÊÓÇÌÈÍ
Дневник 1917–1924
ИЗДАТЕЛЬСТВО ИВАНА ЛИМБАХА 
САНКТ-ПЕТЕРБУРГ | 2025
              Книга 1  (1917–1921)
Под общей редакцией  
А. С. Пахомовой


ISBN 978589059562-1 (общ.)
ISBN 978589059563-8
Кузмин М. Дневник 1917–1924: В 2 кн. Кн. 1: 1917–1921 / Под. 
общ. ред. А. С. Пахомовой; Подгот. текста, коммент. А. С. Пахомовой, К. В. Яковлевой, Н. А. Богомолова, С. В. Шумихина; Вступ. 
статья А. С. Пахомовой. — СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 
2025. — 512 с.
К89
Дневник Михаила Алексеевича Кузмина (1872–1936) можно рассматривать как художественное произведение, не менее важное, 
чем его проза, поэзия или драматургия. Для Кузмина это был 
эстетический проект, соотнесенный с динамикой его творческих 
задач. Выход части Дневника спустя век после написания должен 
заполнить лакуну в наших знаниях не только о жизни и творчестве 
поэта, прозаика и драматурга, но и об атмосфере и событиях первых пореволюционных лет Петрограда – Ленинграда, о литературе и театре той поры. Потенциальный читатель Дневника — 
не только исследователь культуры, но человек, который любит 
и погружаться в прошлое, и способен прочитать текст 1924 года 
на фоне современных событий.
© Российский государственный архив литературы и искусства
© А. С. Пахомова, вступительная статья, подготовка текста,
    комментарии, 2025
© К. В. Яковлева, подготовка текста, комментарии, 2025
© Н. А. Богомолов (наследники), подготовка текста,
     комментарии, 2025
© С. В. Шумихин (наследники), подготовка текста,
     комментарии, 2025
© Н. А. Теплов, оформление обложки, 2025
© Издательство Ивана Лимбаха, 2025
Издание подготовлено при финансовой поддержке
Российского гуманитарного научного фонда (РГНФ)
Проект № 06-04-00532а
УДК 821.161.1-94 «19»
ББК 84.3 (2=411.2) 6-49+63.3 (2) 61
        К 89


ПРЕДИСЛОВИЕ
ТОМ ДНЕВНИКА М. А. Кузмина1, который читатель держит в руках, шел к изданию более тридцати 
лет. Впервые публикация отдельных записей из дневников Кузмина разных лет, в том числе относящихся к 1917–1924 гг., была 
осуществлена К. Н. Суворовой в 1981 г.2. Полностью Дневник 1921 г. 
был опубликован Н. А. Богомоловым и С. В. Шумихиным в 1993 г.3 
Публикация Дневника за 1921 г. стала для комментаторов, 
Н. А. Богомолова и С. В. Шумихина, первым опытом работы с Дневником, за которым последовало образцовое издание томов, охвативших период с 1905 по 1915 г.4, а также отличающийся в подходе к изданию — но не уступающий в уровне проработки текста 
и комментария — Дневник 1934 г., подготовленный Г. А. Моревым5. 
  1	Далее мы будем использовать слово Дневник (с прописной буквы) применительно к дневнику М. А. Кузмина, в прочих случаях — с маленькой буквы.
  2	Письма М. А. Кузмина к Блоку и отрывки из дневника М. А. Кузмина / Предисл. 
и публ. К. Н. Суворовой // Литературное наследство. 1981. Том 92: Александр 
Блок: Новые материалы и исследования. Кн. 2. С. 162–164.
  3	Кузмин М. А. Дневник 1921 года / Предисл., подгот. текста и коммент. Н. А Богомолова, С. В. Шумихина // Минувшее: Исторический альманах. 1993. Т. 12. 
С. 423–494; Т. 13. С.  457–524.
  4	Кузмин М. А. Дневник 1905–1907 / Вступ. ст., подгот. текста и коммент. Н. А. Богомолова и С. В. Шумихина. СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2000; Кузмин М. А. 
Дневник 1908–1915 / Вступ. ст., подгот. текста и коммент. Н. А. Богомолова 
и С. В. Шумихина. СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2005.
  5	Кузмин М. Дневник 1934 года / Под ред., со вступ. ст. и примеч. Г. А. Морева. 
СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 1998 (2-е изд., испр. и доп.: СПб.: Изд-во Ивана 
Лимбаха, 2011).  


Интенсивная работа над изданием всего корпуса Дневников 
Кузмина приостановилась на несколько лет после выхода первых 
и последнего тома и вновь возобновилась в 2012–2015 гг., но так 
и не была завершена. Трудности с доступом к тексту6 создали 
парадоксальную ситуацию: многие исследователи, даже будучи 
специалистами по истории литературы начала ХХ в., не подозревали о существовании еще нескольких томов Дневника; другие цитировали отдельные записи по редким публикациям или 
обращались непосредственно к оригиналу, который год от года 
становился все более труден для прочтения. 
Чтобы разобраться в причинах, задержавших издание пореволюционных томов Дневника почти на 30 лет, нужно описать 
сам этот текст. Н. А. Богомолов и С. В. Шумихин неоднократно 
отмечали проблемные точки Дневника, главной из которых называли неоднородность текста в разных его тетрадях. Записи 
конца 1900-х гг. пространны и художественны: преобладают подробные, обстоятельные рассказы о ежедневных событиях, дается эмоциональная оценках произошедшего, фиксируются планы 
и замыслы. Но уже начиная со второй половины 1910-х гг. Дневник заметно меняется: записи становятся все более лапидарными, возникают многочисленные сокращения, появляется скупой, 
едва ли не хроникальный тон повествования, почти лишенный 
эмоционального отношения. Эти тенденции усиливаются в Дневнике 1917–1921 гг., когда записи особенно лаконичны, порой темны и нередко сводятся к перечислению произошедших событий 
и встреченных людей, имена которых зашифрованы, причем 
зачастую — лишь одной буквой. 
В эти годы Кузмин часто заполнял Дневник постфактум, знаком чего стала фраза «Что же было?». Динамика одной этой фразы хорошо показывает общие изменения в Дневнике. Впервые 
она появится в записи от 29 марта 1907 г.: «Пишу через день, 
плохо помня, что было». В записях 1905 –1907 гг. эта фраза в разных видах («Что же было», «Не помню, что было», «Что было» 
и др.) встречается примерно 8 раз; в Дневнике 1908–1915 гг. — 
около 80 раз. В Дневнике 1917–1924 гг. ее можно встретить более 
200 раз. 
Изменения в манере ведения Дневника объясняли по-разному. Н. А. Богомолов считал, что с середины 1910-х гг. отношение 
Кузмина к художественному творчеству начинает меняться, что 
приводит к кризису 1920-х гг. Отражением этого процесса стала 
  6	Дневник, хранящийся в фондах РГАЛИ, выдается исследователям только в виде 
микрофильмов.


скупая хроникальность и документальность Дневника7. Г. А. Морев, осознавая «надлитературный» статус Дневника, связывает 
изменения, произошедшие внутри текста, с переменами в историко-культурной ситуации и постепенным оттеснением Кузмина 
на периферию литературной жизни: «…с конца 1910-х годов, 
с резким изменением обстоятельств литературной и частной 
жизни Кузмина, „разительный рельеф“ Дневника <…> и его стилистическая поверхность меняются. <…> Это был д н е в н и к 
н е уд а ч н и к а»8.
Новый способ ведения Дневника поставил комментаторов 
перед неожиданной проблемой. Подробный Дневник с 1905 по 
начало 1910-х гг. хорошо поддается чтению и комментированию. 
Не последнюю роль в этом играет то обстоятельство, что дневник этих лет несет на себе приметы художественного стиля кузминской прозы. Например, запись от 10 декабря 1905 г. начинается так: 
Утром над туманной багровой зарей зеленело ясное нежное небо 
с узеньким, будто дрожащим, серебряным серпом ущербающего 
месяца. Сгустившиеся потом облака разгонялись ветром и из опаловых, голубых, розовых, желтых тонов вдруг разорвались в яркие 
розовые клочья по голубому небу, от которых снег багровел без 
видимого солнца…9 
Стиль развернутой пейзажной зарисовки, особенно увлечение Кузмина цепочками прилагательных, прямо отсылает к кузминской прозе, например к такому фрагменту из «Крыльев»:
Они шли по прямой дорожке через лужайку и клумбы с неясными 
в сумерках цветами к террасе; беловатый нежный туман стлал- 
ся, бежал, казалось, догоняя их; где-то кричали совята; на вос- 
токе неровно и мохнато горела звезда в начавшем розоветь тумане…10
Но сравним с фрагментами записей от 10 декабря других лет: 
  7	См. об этом преамбулу к Комментарию в наст. изд. 
  8	Морев Г. А. Казус Кузмина // Кузмин М. А. Дневник 1934 года. С. 8. Разрядка 
Г. А. Морева. 
  9	Кузмин М. А. Дневник 1905–1907. С. 82. 
10	 Кузмин М. А. Крылья // Кузмин М. А. Проза и эссеистика: в 3 т. / Сост., подгот. 
текстов и коммент. Е. Г. Домогацкая и Е. А. Певак. М.: Аграф, 1999. Т. 1. С. 128–129. 


Был в театре; кажется, не очень-то понравилась моя музычка. Юрочка расстроился. Поехал к Нагродской. Встр<етил> Гюнтера, Лукомского и Анненкову-Бернар. Последняя тащила меня в какой-то 
подъезд, чтобы я писал какому-нибудь московскому миллионеру. 
Завтракали не плохо, беседовали. Пришел Гюгюс, много говорил 
о Всеволоде… (1912 г.)11
Звонил Софронову и Уконину. Уконин обещал заехать и звал обедать. Заехал, но мало чего взял. Поехали к Альтману. Там много 
знакомых. Мне нравятся художн<ики>. Пили, показывали номе- 
ра, Гранди трогателен, как мастеровой. Все танцевали. Сара Лебедева пела солдатские песни. Лизетта и Тамара Мих<айловна> 
оделись в мужской наряд. Ос<ип> Макс<имович> танцевал бачей… 
(1917 г.)
Побежал в «Литературу». Там Сологуб, Слезкин, Гумилев. Холодно 
очень. Прибежал писать статью. Юр. нет в лавке, звонил, звал. Дома 
писались, но не поспел всего. Настроение хорошо. (1918 г.)
Мороз ликует, на солнце окна тают и сейчас же замерзают. Сидел 
дома. Юр. до обеда спал, потом побежал. Мамаша пошла в баню. 
Читаю без памяти. Мерзнут ноги. Юр. пришел поздно. Натащил всего. После чая пошел было к О. Н., но попал в кинематограф. Тихо, 
луна светит, печально, писать хочется до смерти… (1921 г.)
Язык Дневника и подача событий в нем заметно меняются, 
отделка стиля становится минимальной, рассказ оборачивается 
почти документальной хроникой, события в которой мелькают, 
словно кадры кинопленки. Беглый текст Кузмина 1917–1924 гг. 
больше напоминает записную книжку, в которую писатель небрежно, понятным лишь ему одному образом, заносит список 
событий и встреченных лиц. Бóльшая часть имен и фамилий дана 
в сокращенном виде, что осложняет идентификацию людей; события описываются скупо (а важные исторические порой и вовсе 
опущены); оценки и личное отношение Кузмина поданы косвенно, через специфические фразы или слова. Кроме того, из Дневника исчезает любая связь с творчеством писателя: он редко 
фиксирует свои замыслы или работу над произведениями, сводя 
все к краткому «Писал». Обстоятельства Дневника тех лет — 
переменчивый быт рубежа 1910–1920-х гг. с его лишениями, бедностью, быстрой сменой реалий и нравов, слухами и сиюминутными потребностями. 
11	 Кузмин М. А. Дневник 1908–1915. С. 383. 


Все это влияет не только на восприятие текста, но и на работу комментатора. Нередко последний вынужден отступить, 
признав свое поражение перед герметичностью кузминского текста, перенасыщенного именами и событиями, которые были понятны автору, но которые он даже не пытался сделать хотя бы 
немного понятными потенциальному читателю. Как отмечали 
первые публикаторы, «чтобы верно проникнуть в его [Дневника] 
суть, надо обладать определенным ключом или ключами, ибо 
далеко не на все интересующие читателя вопросы текст отвечает прямо и недвусмысленно. Скорее наоборот: довольно часто 
попадаются непонятные, зияющие провалы. <…> Порой приходится лишь догадываться о том, что Кузмин в том или ином случае имеет в виду, и далеко не всегда эти моменты поддаются 
точному комментированию»12.
Поэтому перед комментаторами встала невероятно сложная 
и беспрецедентная задача: нужно было связать текст Дневника 
с эпохой, погрузив в тот контекст, от которого сам автор, вероятно, хотел дистанцироваться, но который тем не менее был для 
него органичной средой. Если прибавить сюда скудость дошедших 
до нас документов о жизни и творчестве Кузмина, особенно периода 1917–1919 гг., большие лакуны в сохранившихся подшивках газет и журналов тех лет, стремительную смену культурного 
ландшафта — порой столь быструю, что она отразилась в записях Кузмина, но ей не нашлось места в истории петербургского 
быта тех лет, — то не покажется невероятным, что 250-страничный комментарий потребовал напряжения сил, мастерства и воображения многих замечательных филологов. 
Но значит ли это, что текст Дневника представляет инте- 
рес только для исследователей истории общества и литературного быта первых пореволюционных лет? Разумеется, нет. Новый 
Дневник сохраняет характерные приметы кузминского стиля: 
изящество, лаконизм, гибкость фразы, особое сочетание высокой и низкой лексики. Кузмин, как никто другой, смог передать 
характерный ритм пореволюционного времени — порой размеренный, даже монотонный, а порой драматично надрывный. 
Дневник затягивает читателя в воронку дел давно прошедшей 
эпохи; он умеет заинтересовать, отвлечь от событий XXI века 
случаями и слухами века ХХ. В Дневнике Кузмин подтверждает 
статус одного из самых талантливых прозаиков своего времени, 
способного видеть поэзию повседневности и приоткрывать красоту рутины.  
12	 [Богомолов Н. А., Шумихин С. В.] Предисловие // Кузмин М. А. Дневник 1905–1907. 
С. 10. 


Очевидная продуманность Дневника позволяет предположить, что изменение способа его ведения, пришедшееся на середину 1910-х гг., было тактическим шагом Кузмина. Тщательность, с которой он многие годы вел поденные записи, говорит 
о важности для него этого текста (или практики его ведения). 
Можно было бы посчитать произошедшие изменения лишь прихотью автора, если бы не одно обстоятельство: постоянное 
(и в итоге осуществившееся) желание Кузмина продать Дневник 
для публикации. Мысли о продаже посещали Кузмина с 1918 г.: 
в январе этого года он вел переговоры с коллекционером М. А. Ростовцевым, в мае — с библиофилом С. А. Мухиным; в марте 1919 г. 
он планировал продать Дневник издателю З. И. Гржебину. Эти 
попытки оказались неудачными. В 1921 г. Кузмин продал Дневник 
издательству «Петрополис», однако публикация не состоялась. 
Финальная, успешная, попытка относится к 1933 г., когда Кузмин 
передал в Государственный литературный музей свой архив, включающий и тома Дневника13. 
Продажа для публикации вскрывает очевидное противоречие: если автор предполагал возможное отчуждение Дневника, 
то почему он не стремился сделать текст если не интересным, 
то хотя бы минимально понятным потенциальному читателю? 
Более того, перспектива публикации не изменила способа ведения записей: Дневник 1921 г. (создаваемый уже после запланированной продажи в 1920 г.) — столь же темный текст, как Дневник более ранних лет. Кузмин не видел необходимости менять 
способ записи в угоду читателю, потому что видел в Дневнике 
законченную художественную форму. Что это была за форма, 
мы постараемся прояснить ниже. 
С момента начала известных нам записей (с 22 августа 1905 г.) 
Кузмин выстраивает специфические отношения между своими 
художественным и жизненным текстами, неразрывно связывая 
их друг с другом. Для раннего кузминского творчества (1906– 
1912) в целом характерно намеренное неразличение автора, 
лирического героя и персонажа14. Последнее особенно заметно 
13	 История написания, попыток публикации и посмертной судьбы Дневника исчерпывающе изложена С. В. Шумихиным: Шумихин С. В. Дневник Михаила 
Кузмина: Архивная предыстория // Михаил Кузмин и русская культура ХХ века: 
Тезисы и материалы конференции 15–17 мая 1990 г. / Под ред. Г. Морева. Л., 
1990. С. 139–145; Три удара по архиву М. Кузмина // Новое литературное обозрение. 1994. № 7. С. 163–169.
14	 См. об этом: Богомолов Н. А. Автобиографическое начало в раннем творчестве 
Кузмина // Богомолов Н. А. Михаил Кузмин: Исследования и материалы. М.: 
НЛО, 1995. С. 117–150. 


К покупке доступен более свежий выпуск Перейти