Закон Генделя
Покупка
Новинка
Основная коллекция
Тематика:
Современная российская литература
Издательство:
Альпина нон-фикшн
Автор:
Цивина Дарья
Год издания: 2026
Кол-во страниц: 352
Возрастное ограничение: 18+
Дополнительно
Вид издания:
Художественная литература
Уровень образования:
Дополнительное образование
ISBN: 978-5-00223-964-1
Артикул: 898184.01.99
ПОТРЕБЛЕНИЕ НАРКОТИЧЕСКИХ СРЕДСТВ, ПСИХОТРОПНЫХ ВЕЩЕСТВ, ИХ АНАЛОГОВ ПРИЧИНЯЕТ ВРЕД
ЗДОРОВЬЮ, ИХ НЕЗАКОННЫЙ ОБОРОТ ЗАПРЕЩЕН И ВЛЕЧЕТ УСТАНОВЛЕННУЮ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВОМ
ОТВЕТСТВЕННОСТЬ.
«Каждый человек вправе вернуться к себе, и увидеть себя, и принять себя, и полюбить себя» — так звучит личный Закон о возвращении, который героиня этого романа выводит из израильского. И из встречи с консульским чиновником Яковом Генделем, однажды сказавшим: «Есть еще проблемка: вы родились вне брака». «Проблемка» действительно есть, но совсем не эта. Дочь едет к Не Тому Парню. Мать — к Стране, к себе самой, к бабушке Юлии Альфредовне, чьи документы перебирал Гендель. Сын — к пересборке своего отношения к тому, что произошло много лет назад на школьной горке. Муж — к самому себе, в одиночестве русской дачи. Дарья Цивина пишет плотную, ироничную, честную прозу о том, как человек, единожды сорвавшись с места, проходит через все возможные виды возвращений — к языку, к утрате, к собственным детям, к себе прежнему. И о том, что бумеранг всегда прилетает обратно — иногда в висок.
«Каждый человек вправе вернуться к себе, и увидеть себя, и принять себя, и полюбить себя» — так звучит личный Закон о возвращении, который героиня этого романа выводит из израильского. И из встречи с консульским чиновником Яковом Генделем, однажды сказавшим: «Есть еще проблемка: вы родились вне брака». «Проблемка» действительно есть, но совсем не эта. Дочь едет к Не Тому Парню. Мать — к Стране, к себе самой, к бабушке Юлии Альфредовне, чьи документы перебирал Гендель. Сын — к пересборке своего отношения к тому, что произошло много лет назад на школьной горке. Муж — к самому себе, в одиночестве русской дачи. Дарья Цивина пишет плотную, ироничную, честную прозу о том, как человек, единожды сорвавшись с места, проходит через все возможные виды возвращений — к языку, к утрате, к собственным детям, к себе прежнему. И о том, что бумеранг всегда прилетает обратно — иногда в висок.
Тематика:
ББК:
УДК:
ГРНТИ:
Скопировать запись
Фрагмент текстового слоя документа размещен для индексирующих роботов
Дарья Цивина Закон
Москва, Генделя роман
УДК 821.161.1-311.2 ББК 84(2=411.2)6-44 Ц58 Редактор Т С Цивина Д. Ц58 Закон Генделя : [роман] / Дарья Цивина. — М. : Альпина нон-фикшн, 2026. — 352 с. ISBN 978-5-00223-964-1 «Каждый человек вправе вернуться к себе, и увидеть себя, и принять себя, и полюбить себя» — так звучит личный Закон о возвращении, который героиня этого романа выводит из израильского. И из встречи с консульским чиновником Яковом Генделем, однажды сказавшим: «Есть еще проблемка: вы родились вне брака». «Проблемка» действительно есть, но совсем не эта. Дочь едет к Не Тому Парню. Мать — к Стране, к себе самой, к бабушке Юлии Альфредовне, чьи документы перебирал Гендель. Сын — к пересборке своего отношения к тому, что произошло много лет назад на школьной горке. Муж — к самому себе, в одиночестве русской дачи. Дарья Цивина пишет плотную, ироничную, честную прозу о том, как человек, единожды сорвавшись с места, проходит через все возможные виды возвращений — к языку, к утрате, к собственным детям, к себе прежнему. И о том, что бумеранг всегда прилетает обратно — иногда в висок. УДК 821.161.1-311.2 ББК 84(2=411.2)6-44 Все права защищены. Никакая часть этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в интернете и в корпоративных сетях, а также запись в память ЭВМ для частного или публичного использования, без письменного разрешения владельца авторских прав. По вопросу организации доступа к электронной библиотеке издательства обращайтесь по адресу mylib@alpina.ru ISBN 978-5-00223-964-1 © Д. Цивина, 2026 © ООО «Альпина нон-фикшн», 2026
ПРЕДИСЛОВИЕ Ани, ат, хи, анахну, хэм *, сегодня ровно год, как я пишу только справа налево. Но ульпан ** на каникулах, уроки делать неохота. И вот первый раз я села, чтобы написать хоть что-то слева направо. В этом « что-то» и кроется самая большая загвоздка. За какую нитку дернуть пестрое перекати-поле, вцепившееся в плетеное дно корзинки с шитьем? Выбрать красную или синюю пилюлю, микстуру, капли, порошок в аптечке из-под мальчиковых «найков», привезенной на все случаи жизни из Москвы? Поди разбери, где у тебя больше болит. Когда приходишь к морю, охватываешь его взглядом полностью. Можно, конечно, зайти в воду, посмотреть вниз и разглядеть какую- нибудь рыбку или травинку. Но мне нравится наблюдать за морем сверху и видеть его целиком. А когда садишься писать, не можешь рассказать обо всем, не можешь создать картину бескрайнего пространства, тебе все время приходиться выбирать что-то одно. Мужчина и собака догуляли не спеша до пляжа ветреным зимним утром. Я сфотографировала их маленькие черные фигурки на фоне хмурого сизого моря с белыми барашками волн. Но это было совсем не то, что видеть глазом. * Я, ты, она, мы, они (ивр.). Учебное заведение для изучения иврита.
В кадр попал лишь фрагмент реальности, и сразу все упростилось. В жизни по их спокойным вдумчивым спинам было видно, как хорошо им сидеть вот так, бок о бок, на ветру, как они умеют подолгу молчать и черпать тепло друг в друге. Было так здорово, что они совершенно одни, до самого горизонта, и только я наблюдаю за ними сверху, с дорожки парка, словно господь бог, и радуюсь за них, будто они мое творение. То есть они были вдвоем, но я была с ними тоже. А на фото ничего этого не видно. Когда хочешь что-то записать, боишься, что текст не отобразит твоих ощущений от реальности, как не отображают их фотографии. У тебя нет объектива, который бы дал панораму всей жизни, состоящей из тысячи важнейших мелочей и происшествий. И ты тупо не знаешь, с чего начать. В голове моей уже год крутятся десятки «первых фраз» будущего текста, и всякий раз я боюсь двинуться дальше. Потому что каждый следующий шаг отсекает остальные возможности повествования, а с ними исчезает и ощущение бескрайнего моря. Вот, например, я думала начать с фразы: «На моей клементине * так и не появились зеленые листочки». Я и правда очень расстроилась, когда клементина вдруг стала инвалидом: без рук, без ног, серый ствол и несколько свежих спилов враскоряку — немыслимое уродство вместо большого зеленого дерева во всю ширину кухонного окна. Я увидела зияющие белой древесиной обрубки еще с улицы, когда подъезжала к дому в высоком траке, сидя рядом с интеллигентным перевозчиком Иваном из Питера. И у меня Клементина (ивр.) — растение из рода цитрус; то же, что клементин (рус.).
внутри все ухнуло и оборвалось. Эту квартиру на самом юге Тель- Авива, в бандитском районе Шапира, я выбрала из-за частного двора с тремя фруктовыми деревьями. Невзрачный лимон — с одним зеленоватым лимончиком на нижней ветке, который я не решилась сорвать, дабы не лишать дерево идентичности. Большая раскидистая мушмула, усыпанная зелеными грушками, которые к лету должны пожелтеть и стать сладкими и сочными. И огромная клементина, с которой сыпались и сыпались на каменную плитку двора и провисшую крышу навеса оранжевые плоды, похожие на мандарины. Пока хозяин квартиры Шимон, буквально за день до моего переезда, не отпилил ей все, что только можно. Я написала Шимону, обреченно наблюдая за тем, как невесомый блондин Иван с чернявым силачом- напарником затаскивают в дом газовую плиту и разобранную на запчасти икеевскую кровать, доставшиеся мне в подарок от владельца прежней съемной квартиры в Бней- Браке *: «Что с клементиной?» Он ответил: «С ней все в порядке. Соседи жаловались, что я не собираю плоды. Я обрезал ветви». И послал вдогонку эмодзи в виде апельсинчика с зеленым листочком. Мой хозяин Шимон отлично владеет ватсапом для своих семидесяти. И все же его ободряющий апельсинчик в нашей переписке выглядел как троллинг. По утрам, карауля кофе у плиты, я старалась не смотреть в окно, где чернела на охристо- желтом фоне соседнего многоквартирного дома моя четвертованная клементина. Бесстыдный вид заголенного увечья бил по глазам и не оставлял никакой надежды на регенерацию. Теперь я знала, как выглядит истинно топорная метафора. Город в Тель- Авивском округе.
Переезжая, ты обрубаешь все концы. Либо их обрубает кто-то вместо тебя. Или же стоит начать с визита к московскому стоматологу. Я лежу запрокинувшись в зубоврачебном кресле под ослепительным прожектором. Слушаю с распахнутым ртом и зажмуренными глазами, сквозь мерное жужжанье бормашины уютный разговор врача с медсестрой: кто что принес из дома к чаю. И вдруг чувствую, как мой рот заливает кровью. Врач, которую я выбрала в интернете из-за отчества Марковна и фамилии Бокушанская, понадеявшись, что она потомственный стоматолог, поначалу говорит медсестре тем же будничным голосом, как только что обсуждала пятипроцентные творожки: «похоже, слизистую задели». Они пробуют отсосом остановить кровь, но вскоре обе срываются со своих рабочих мест и начинают орать, обнаружив, что разрезан мой язык, да так глубоко, что его приходится зашивать суровой черной ниткой в кабинете хирурга, а потом еще снимать швы, прямо накануне моей первой поездки в Страну. Но суть не в том, что язык раздулся и невыносимо болит при малейшей попытке им шевелить, и уж совсем не в том, что из-за этой травмы я не могу ни есть, ни пить, а в том, что теперь я полностью лишена дара речи. Рыбы немы, рабы не мы, я приезжаю с двумя своими взрослыми детьми в аэропорт репатриироваться от «Сохнута» * согласно Закону о возвращении, но при этом не то чтобы собираюсь остаться в Стране, мы едем получить паспорта и вернуться обратно, а дальше видно будет. И вся эта ситуация, конечно, меня ужасно напрягает, хотя столько вокруг примеров, кто сделал так же и теперь имеет гражданство, Еврейское агентство для Израиля.
но даже не думает о переезде. «Не моя страна, не могу там жить», сколько раз услышишь в Москве подобное от беззаботных обладателей «дарконов» *, я слышала десятки раз и именно из-за всего этого не планировала получать гражданство, не собиралась никуда ехать, ничего этого не хотела. Пока не случился февраль. И вот в аэропорту, где предстоит дознание (а по приезде разговор при выдаче документов), я стою, не в силах пошевелить языком, и чувствую невероятное облегчение. Потому что, как только тебя что-то спрашивают, ты просто мычишь в ответ, приоткрываешь рот и показываешь пунцово- синий язык. Сейчас, когда, ввиду самых неожиданных обстоятельств, я уже год живу в Стране и испытываю к ней чувство благодарности и ревности, как ребенок к матери, у которой есть куда более удачные дети, раньше заговорившие на иврите и заходившие на работу, меня снова то и дело накрывает чувство немоты. Ты хочешь сказать, но не можешь. Раньше невозможно было говорить, что думаешь, по причинам безопасности. Теперь — по причинам плохого словарного запаса. И только один-единственный раз в жизни я не хотела и не могла говорить одновременно, получив право на молчание у стоматолога- терапевта с еврейской фамилией и тридцатилетним стажем, дипломом МГМСУ им. Евдокимова, там же интернатура. В самолете «Эль Аль» **, вылетевшем из Москвы в Тель- Авив, разносили обед. В хрустящем пластиковом боксе был хумус, огурцы, нарезанные соломкой, оливки, маленькая пита. Я помню ощущение пронизывающей боли, когда хумус, заправленный лимонным соком, * Заграничный паспорт гражданина Израиля. Израильская авиакомпания.
попал на искромсанный язык. Искры сыпались из глаз, но я через силу продолжала жевать. Это была первая моя еда после травмы, и это было так вкусно… Когда я кручу в голове начало истории, мне кажется очень символичной московская моя немота накануне перелета в Тель- Авив. Хотя и другая первая фраза часто приходит на ум, когда я засыпаю среди бела дня, сморенная жарой, в темной спальне, разлинованной тенями оконных «трисим» * с дрожащими солнечными бликами: «Есть еще проблемка, вы родились вне брака». Яков Гендель, чиновник израильского консульства, в кабинет которого мы попали по делам репатриации, был молод, рыж, бородат и бесстрастен до тех пор, пока не брал в руки документы, предназначенные для проверки. Это был уже второй раз, когда мы пришли к нему на прием, спустя год ожидания и первой неудачной попытки получить визу. На этот раз главным объектом консульской проверки оказалась трудовая книжка моей бабушки. За всю долгую жизнь Цивина Юлия Альфредовна не вызвала у советских кадровиков и десятой доли того жгучего интереса, какой явил ее внучке и правнукам Яков Гендель. В полнейшей тишине он переворачивал ветхие зеленоватые страницы маленькой заляпанной книжечки, вдаваясь во все нюансы кадровых перестановок, позволивших моей бабушке начиная с двадцати шести лет работать секретарем, медсестрой, лаборантом, счетоводом, кассиром в булочной, киоскером, страховым агентом и билетером в кукольном театре «Сказка», ознаменовавшем кульминацию ее скромной карьеры, вплоть до последних граф «зачислена на должность ночного сторожа» в том же театре Жалюзи (ивр.).