Деньги, социальные порядки и экономическая наука
Покупка
Тематика:
История экономики и экономических учений
Издательство:
КУРС
Автор:
Ефимов Владимир Максович
Год издания: 2027
Кол-во страниц: 297
Дополнительно
Вид издания:
Монография
Уровень образования:
Профессиональное образование
ISBN: 978-5-907352-12-4
Артикул: 773747.04.99
В книге исследуются деньги как социальный институт и рассказывается, как после английской «Славной революции» 1688 г. деньги стали основным источником власти в западных странах. В ней показывается, как профессия академических/университетских экономистов, которая также рассматривается как институт, была с момента своего возникновения в середине XIX в. нацелена на сокрытие механизмов функционирования института денег. В книге прослеживается генезис современного российского социального порядка, где системообразующими стали патрон-клиентские отношения. Автор призывает перестать искать пример для подражания в российском прошлом или в заграничном западном настоящем. Он считает, что нужно начать двигаться к совершенно новому социальному порядку, которого еще не было в истории стран мира и к которому Россия может начать прокладывать путь. Сохраняя деньги в этом социальном порядке как эффективное средство взаимодействия и координации деятельности предприятий в интересах граждан, они в нем должны перестать быть источником власти. Роль коллективных обсуждений и коллективных решений на основе этих обсуждений, в том числе относительно направлений денежных потоков, должна стать в этом социальном порядке преобладающей. Движение к такому социальному порядку потребует радикальной реформы системы экономического образования и исследований.
Тематика:
ББК:
УДК:
ОКСО:
- ВО - Бакалавриат
- 38.03.01: Экономика
- ВО - Магистратура
- 38.04.01: Экономика
- 38.04.08: Финансы и кредит
ГРНТИ:
Скопировать запись
Фрагмент текстового слоя документа размещен для индексирующих роботов
В.М. ЕФИМОВ МОНОГРАФИЯ Москва КУРС ДЕНЬГИ, СОЦИАЛЬНЫЕ ПОРЯДКИ И ЭКОНОМИЧЕСКАЯ НАУКА Электронная копия печатной версии
УДК 33(075.4) ББК 65я73 Е91 Ефимов В.М. Деньги, социальные порядки и экономическая наука: монография / В.М. Ефимов — Москва: КУРС.— 296 с.— Электронная копия печатной версии. ISBN978-5-907352-12-4 В книге исследуются деньги как социальный институт и рассказывается, как после английской «Славной революции» 1688 г. деньги стали основным источником власти в западных странах. В ней показывается, как профессия академических/университетских экономистов, которая также рассматривается как институт, была с момента своего возникновения в середине XIX в. нацелена на сокрытие механизмов функционирования института денег. В книге прослеживается генезис современного российского социального порядка, где системообразующими стали патрон-клиентские отношения. Автор призывает перестать искать пример для подражания в российском прошлом или в заграничном западном настоящем. Он считает, что нужно начать двигаться к совершенно новому социальному порядку, которого еще не было в истории стран мира и к которому Россия может начать прокладывать путь. Сохраняя деньги в этом социальном порядке как эффективное средство взаимодействия и координации деятельности предприятий в интересах граждан, они в нем должны перестать быть источником власти. Роль коллективных обсуждений и коллективных решений на основе этих обсуждений, в том числе относительно направлений денежных потоков, должна стать в этом социальном порядке преобладающей. Движение к такому социальному порядку потребует радикальной реформы системы экономического образования и исследований. УДК 33(075.4) ББК 65я73 Е91 © Ефимов В.М., 2020 © КУРС, 2020 ISBN 978-5-907352-12-4 ФЗ № 436-ФЗ Издание не подлежит маркировке в соответствии с п. 1 ч. 4 ст. 11
ПРЕДИСЛОВИЕ Данная книга является продолжением моей книги «Экономическая наука под вопросом: иные методология, история и исследовательские практики» [Ефимов, 2016a], в которой я предложил альтернативное видение экономической дисциплины и ее истории тому видению, которое господствует сейчас в сообществе академических/университетских экономистов. Если в знаменитой посмертно изданной по черновикам книге Й. Шумпетера «История экономического анализа» [Шумпетер, 2004a, 2004b, 2004c] немецкая историко-этическая школа и исходный американский институционализм практически отсутствуют, то в моей предыдущей книге им отведено центральное место, а важнейшими героями в ней являются Густав Шмоллер и Джон Коммонс. Однако в той моей книге была существенная лакуна, которую я попытаюсь заполнить в данной работе. Речь идет о концепции денег, которая практически совсем в ней не была затронута. В неоклассической экономической теории, включая и ее продолжение — «новую институциональную экономическую теорию» (New Institutional Economics), не принимается во внимание центральная роль денег в экономической жизни. Деньги в этой теории считаются «нейтральными», без которых теория вполне может обойтись, так как деньги являются просто одним из товаров, выделенных для удобства при бартерном обмене. Вот как это выразил Й. Шумпетер, хотя сам он этой точки зрения не придерживался: «Деньги входят в общую картину только в скромной роли технического средства, принятого для облегчения сделок. Этот механизм может, несомненно, выйти из строя, и в этом случае он вызовет специфические явления, связанные с характером его функционирования (modus operandi). Но пока он работает нормально, он не влияет на экономический процесс, который протекает так же, как в бартерной экономике: именно это в основном подразумевает концепция нейтральных денег. Таким образом, деньги были названы “вуалью”, прикрывающей вещи, имеющие реальное значение как для домохозяйств и фирм в их повседневной практике, так и для наблюдающего за ними аналитика. При анализе основных черт экономического процесса их не только можно, но и должно отбросить, подобно тому как мы поднимаем вуаль, если хотим увидеть скрывающееся под ней лицо. Соответственно, цены в денежном выражении должны уступить место меновым соотношениям между благами, являющимися действительно важными вещами, стоящими “за” денежными ценами» [Шумпетер, 2004a. С. 361].
Исходная институциональная экономика, которую ее противники называют «старой», с самого начала была нацелена на изучение экономического и, более общо, — социального порядка США начала XX в. Уолтер Гамильтон, кто первым ввел название «институциональная экономика», в 1919 г. писал: «Если следующее десятилетие потребует формальной теории ценности, которая избежит дискуссий о том, чему подобен экономический порядок, институциональная экономика потерпит фиаско» [Гамильтон, 2007. С. 117]. Слова Гамильтона оказались пророческими, исходная институциональная экономика не выжила именно потому, что экономическая дисциплина под давлением влиятельных сил «избежала дискуссий о том, чему подобен экономический порядок». Дуглас Норт был одним из тех, кто, исказив замысел исходного институционализма, запустил новую институциональную экономическую теорию, являющуюся по существу продолжением неоклассической экономической теории, в которой тематика социального порядка отсутствовала. Однако в конце своей жизни Норт совместно с Джоном Уоллисом и Барри Вайнгастом публикует книгу «Насилие и социальные порядки» [Норт, Уоллис, Вайнгаст, 2011], в которой вводится понятие «порядок открытого доступа». В данной моей книге я предлагаю альтернативное этому понятие — «монетарный социальный порядок», развитие которого продолжает традиции исходного институционализма. Центральный банк в этом социальном порядке является банком частных банков. При этом не центральный банк, а частные банки производят основную часть денежной массы. Дело в том, что, начиная со времени английской «Славной революции» 1688 г., деньги, производимые частными банками, получают государственную поддержку и становятся практически законным платежным средством [Ingham, 2004]. Во многом благодаря этому буржуазия получает контроль над законодательной и исполнительной ветвями власти. Нередко капитализм связывают с частной собственностью на средства производства, а социализм — с централизованным планированием; при этом понятие денег либо совсем игнорируется, либо раскрывается через их происхождение из бартерного обмена как специфического товара, удобного для обслуживания операций по обмену товаров. В данной работе воспроизводится понимание денег, развитое в немецкой историко-этической школе и в американском исходном институционализме. В рамках этого понимания свойство денег быть средством обмена является вторичным, первичным же является их свойство служить средством создания, передачи и погашения долгов в рамках платежного сообщества, использующего одну
и ту же валюту, легитимность которой обеспечивается государством. Процесс денежного обращения может быть проинтерпретирован как процесс записей и перезаписей долгов всего платежного сообщества членам этого сообщества в некой большой «бухгалтерской книге». В Средневековье первые капиталисты умножали свои капиталы не путем использования наемного труда и даже не в качестве торговцев, а путем оказания услуг в обмене валют и в ростовщичестве. При развитом капитализме частные банки получают привилегию создания денег в процессе выдачи кредитов. Частный характер денежной эмиссии большей части денег с целью получения прибыли, в частности банковского процента, неизбежно вызывает частые финансовые кризисы. Социализм советского типа отличался от капитализма прежде всего тем, что при нем платежное сообщество было заменено государством. Именно это в значительной степени и определило экономическую несостоятельность советской экономической системы. Долг платежного сообщества обладателю денег, выраженный в имеющейся у него их сумме, погашается только в том случае, если обладатель денег подтверждает актом покупки полезность предлагаемого товара для себя. В СССР же деньги служили долговыми расписками государства перед людьми, получающими от него заработную плату, и существование государства как гигантского товаропроизводителя было гарантировано вне зависимости от того, осуществлены или нет акты покупки товаров, предлагаемых государством населению. Страны Запада обычно характеризуются как страны с рыночной экономикой и демократической политической системой. Реформы 1990-х гг. были нацелены на установление именно этих двух элементов западного социального порядка в России. Плачевные результаты этих реформ были предопределены тем, что вместо создания как можно более широкого платежного сообщества акцент был сделан на как можно более быстрой передаче всех богатств страны в частную собственность. Характеристика западного социального порядка как рыночной экономики и демократической политической системы является обманчивой. Правильнее было бы охарактеризовать его как социальный порядок с развитым платежным сообществом, в котором доминируют владельцы большого количества денег —этих универсальных талонов, дающих право на распоряжение всевозможными ресурсами, в том числе и человеческими путем найма. Это их доминирующее положение обеспечивается политической системой, где владельцы большого количества денег имеют возможность либо
занять в ней ключевые позиции, либо решающим образом влиять на ее функционирование. Деньги в этой системе играют решающую роль, и именно поэтому западный социальной порядок правильно было бы назвать монетарным социальным порядком. Делиберации как коллективные обсуждения, нацеленные на принятие важных для общества решений, доступны в нем богачам и тем, кто выполняет их волю. В советской же системе решающую роль играло иерархически организованное начальство, которое с помощью команд управляло экономикой и обществом. Именно поэтому советский социальной порядок можно было бы назвать командным социальным порядком. Альтернативой же как западному, так и советскому социальным порядкам мог бы быть социальный порядок, при котором общество становится большим сообществом, как платежным, так и делиберативным. Это означает, что деньги в нем как инструмент социального взаимодействия играют важную роль, но при этом большинство граждан вовлекаются в общественно значимые делиберации, в том числе и относительно направлений денежных потоков. Такой социальный порядок обеспечит не только социальную справедливость, но и устранит постоянную угрозу финансовых кризисов, неизбежно существующую при монетарном социальном порядке. Именно такой социальный порядок мог бы стать альтернативой и ныне действующему в России социальному порядку, который я назвал патрональным и которому в книге посвящена отдельная глава. Английское слово economics сейчас обычно переводят на русский язык как «экономическая теория». И это вполне резонно, если вспомнить, что термин этот был введен Альфредом Маршаллом для обозначения университетской дисциплины по аналогии с математикой (mathematics) и физикой (physics) и дисциплина эта представляла у него не что иное, как неоклассическую экономическую теорию. Именно в этом смысле в России сейчас в большинстве случаев и используют термин «экономическая теория». Однако позже в англоязычных странах под термином economics стали понимать все, чем занимаются экономисты, и это не всегда соответствовало его маршалловскому пониманию. Если поставить вопрос, наблюдаем ли мы сейчас триумф этой экономическая теории или ее кризис, то на него можно дать вполне определенный ответ, если экономическую теорию понимать как совокупность теорий, выросших из маршалловских корней, которые стали в настоящее время экономическим мейнстримом.
С одной стороны, сам факт, что она стала мейнстримом, говорит о ее триумфе в профессии экономистов, а так как профессия тесно связана с университетским образованием, то в этом смысле можно говорить о ее триумфе и в образовательной сфере. Однако этим успехи economics не ограничиваются. Безусловно, экономическая теория (Economics) достигла триумфа в своем влиянии на действительность. В XX в., и особенно после Второй мировой войны, западный мир все больше и больше принимал и осуществлял идеи, пропагандируемые неоклассической экономической теорией. А после распада Советского Союза влияние экономикс простирается уже на весь мир. Этот триумф касается перформативной роли экономической теории, однако в ее роли как инструмента понимания экономической действительности современный экономический мейнстрим находится в глубоком кризисе. Мало того, экономическая теория в ее нынешнем состоянии способствовала возникновению экономического кризиса 2008–2009 гг., и финансовая система, построенная под ее влиянием, по мнению бывшего управляющего (2003–2013) Банка Англии лорда Мервина Кинга, неизбежно будет порождать кризисы. Он считает, что «экономическая теория (Economics) поощряла такие образы мыслей, которые делали кризисы более вероятными» [King, 2016. P. 3]. Как же такое могло получиться, я объяснял в моей предыдущей книге и продолжу объяснять в этой. Важным элементом объяснения является рассмотрение профессии экономистов как социального института. При этом институт понимается как опривыченные правила относительно определенного вида деятельности. Профессия экономиста — это институт, понять который, как и любой другой, можно, только выявив его опривыченные правила, которые были заложены при возникновении этого института. При этом важно иметь в виду, при каких обстоятельствах возник этот институт и на какой уже существующей институциональной базе. Эти обстоятельства были связаны с возникновением так называемого социального вопроса, т.е. плохого положения наемных рабочих и их протестной деятельностью. Буржуазия нуждалась в идеологическом обосновании своего привилегированного положения и желала идеологически разоружить протестную активность рабочих. Экономисты Англии, США и Франции и стали выполнять эту задачу. Причем в Англии и США для выполнения этой задачи через университетское образование имелись очень благоприятные условия. В Великобритании и США в XIX в. университеты, в отличие от Германии, еще не стали исследовательскими и институционализация экономической науки произошла в рамках универ
ситетов, несущих на себе многие черты средневековых, образование в которых носило сугубо схоластический характер. Правительства и церкви поручали университетам стоять на страже единомыслия и бороться со всякого рода отклонениями от него. Кембриджский и Оксфордский университеты были непосредственно связаны с Англиканской церковью. Естественные науки возникли вне университетов и оформились как институт также вне их. Рождение этого института может быть связано с возникновением в 1662 г. Лондонского королевского общества по развитию знаний о природе (Royal Society of London for Improving Natural Knowledge), которым была заложена культура естествознания, благодаря которой кардинальным образом изменилось материальное положение человечества. Эта культура пришла в университет первоначально в Германии. В 1810 г. в Берлине был основан университет, который под руководством Вильгельма Гумбольдта в значительной степени порвал со многими традициями средневекового университета. Этот университет стал первым так называемым исследовательским университетом, т.е. одновременно учебным и исследовательским учреждением. Очень интересна в этом отношении история трудностей избрания в 1847 г. Принца Альберта, немца и супруга королевы Великобритании Виктории, на пост президента Кембриджского университета. Принц был за усиленное развитие в университете науки, а существенная доля профессоров университета стояли за продолжение традиций университета, берущих свое начало во времена, когда университет был учреждением Англиканской церкви [Leedham-Green, 1996. P. 148]. В США ситуация была аналогична британской. Гарвардский университет основали в 1639 г. как Гарвардский колледж, ориентированный на обучение пуританских священников. Университетское образование в Америке в первой половине XIX в. «было нацелено на обучение набожности и дисциплине», «первые учебники политической экономии были написаны священнослужителями», и «распространенным было религиозное понимание экономической деятельности». В соответствии с этим пониманием «капитализм и законы политической экономии были в гармонии с Законом Божиим» [Fourcade, 2009. P. 64]. Такого типа экономическая теория всячески приветствовалась американскими бизнесменами, которые в конце XIX в. все больше и больше заменяли священнослужителей в университетских попечительских советах: «Руководство университетов (президенты и члены советов) часто благоволили экономической теории как “гражданской религии” и видели в ней продолжение ста
рых курсов по нравственной философии» [Ibid. P. 66]. Такое видение экономической науки характерно не только для прошлого. Некоторые современные экономисты, в том числе и лауреаты так называемой Нобелевской премии по экономике, открыто призывают сообщество академических экономистов к содействию в создании «гражданской религии»: «Эта книга представляет собой выражение надежды на то, что мы находимся на пути к зарождению новой “гражданской религии” — религии, которая отчасти возвратит нас к характерному для XVIII в. скептическому отношению к политической деятельности и правительствам и которая, вполне естественным образом, сосредоточит наше внимание на правилах, ограничивающих деятельность правительств, а не инновациях, оправдывающих все возрастающее вмешательство политиков в жизнь граждан. Наша нормативная роль, как философов-обществоведов, состоит в том, чтобы придать определенную форму этой гражданской религии» [Бреннан, Бьюкенен, 2005. C. 262]. Институт советской политической экономии, как и всего обществознания, был важным элементом института советского государства и находился под непосредственным контролем ЦК, обкомов и райкомов КПСС и под неусыпным наблюдением КГБ. Советская политическая экономия в послевоенное время превращается под руководством Сталина в разновидность мирской (светской) теологии1. Марксизм-ленинизм служил в СССР официальной светской (мирской) атеистической религией. Как и любой другой социальный институт, институт профессии академического/университетского экономиста неизбежно подвержен явлению колеи (path dependence). Большинство современных российских экономистов-теоретиков следуют колее советского политэконома или более общо — советского обществоведа2. В связи с теологическим происхождением профессии университетских экономистов в ней сложилось ложное понимание того, что такое наука. Обычно слово «ученый» и слово «исследователь» рассматриваются практически как синонимы. Для экономистов, жела1 Я полагаю, что изучение Сталиным с восьмилетнего возраста в течение 11 лет (6 лет в Горийском духовном училище и 5 лет в Тифлисской православной духовной семинарии) теологии, по которой у него в отличие от других предметов были отличные оценки, не прошло для будущего «отца народов» даром. К.В.Островитянов, сыгравший вторую после Сталина роль в становлении советской политэкономии, безусловно, также хорошо знал методологию теологии, окончив в возрасте 20 лет Тамбовскую духовную семинарию. 2 Это положение найдет свое развитие в первой и седьмой главах этой книги.
ющих быть полезными обществу, следовало бы отказаться от этого отождествления. Ведь у экономистов ученый — это тот, кто знает абстрактные, в большинстве схоластические, теории, наработанные профессией, и сам вносит вклад в их разработку. Любопытство к реальной жизни, к фактам ее протекания — это не самое популярное среди академических/университетских экономистов качество. Не любопытен академический/университетский экономист и к результатам исследования этих фактов представителями других общественных наук, например социологами. Напротив, экономисты в рамках так называемого экономического империализма пытаются применить свой априорно-абстрактный схоластический подход к областям, которые обычно закреплены за другими общественными науками. Исследователь же — это тот, кто ищет понимания определенных явлений на основе изучения фактов, и его основное качество — это не память, а любопытство. Мой призыв к тем, кто хочет стать экономистом, таков: будьте не учеными-схоластами, а учеными-исследователями. Наука (science) — это не что иное, как интерпретация фактов, причем такая, что все новые и новые факты не вступают в противоречие с этой интерпретацией. Изучаемый объект, генерирующий факты, должен иметь возможность сопротивляться исследователю. Стало уже банальностью утверждение, что факты конструируются. Однако экономисты, и не только они, совершенно ложно понимают то, как это конструирование происходит. Факты в науке (science) (институт, берущий свое начало от Лондонского королевского общества) конструируются (описываются) не на базе уже существующих теорий, а на базе взаимодействий исследователей с объектом исследования, которые в естественных науках принимают форму экспериментов. Эти взаимодействия порождают факты, которые исследователь и пытается интерпретировать, причем интерпретация эта носит коллективный характер. Вот свидетельство Вернера Гейзенберга о том, как «науку делают люди»: «Естественные науки опираются на эксперименты, они приходят к своим результатам в беседах людей, занимающихся ими и совещающихся между собой об истолковании экспериментов» [Гейзенберг, 2006. С. 277]. У экономистов, как и представителей других общественных наук, это взаимодействие с объектом исследования может принимать разные формы. Это может осуществляться в форме непосредственно контакта исследователя с актором. Это также может сводиться к изучению уже готового описания чего-либо, выполненного другими, например антропологами или историками. В этом последнем случае