Книжная полка Сохранить
Размер шрифта:
А
А
А
|  Шрифт:
Arial
Times
|  Интервал:
Стандартный
Средний
Большой
|  Цвет сайта:
Ц
Ц
Ц
Ц
Ц

Скованные одной цепью

Покупка
Новинка
Основная коллекция
Артикул: 897241.01.99
Доступ онлайн
209 ₽
В корзину
Москва, конец 80-х. Студент Бауманки Володя Гришин мастерски избегает лишних мыслей о смысле жизни, пока не встречает акционистку Элю — ходячий хаос в рваных джинсах. Она затаскивает мальчика из академической среды в водоворот абсурда: подпольные выставки, провокации и сомнительные друзья. Здесь бунт соседствует с тоской, а безумие кажется единственной нормой. Все это заставляет Володю переосмыслить понятия нормы, искусства и того, что значит быть живым в переменчивом мире. Но справится ли Володя с этим новым собой?
Алексеева, И. Скованные одной цепью : художественная литература / И. Алексеева. - Москва : Альпина нон-фикшн, 2025. - 240 с. - ISBN 978-5-00223-567-4. - Текст : электронный. - URL: https://znanium.ru/catalog/product/2287263 (дата обращения: 23.11.2026). – Режим доступа: по подписке.
Фрагмент текстового слоя документа размещен для индексирующих роботов
СКОВАННЫЕ
ОДНОЙ
ЦЕПЬЮ


СКОВАННЫЕ  
Ирина Алексеева


Москва, 
  ОДНОЙ ЦЕПЬЮ
роман


ISBN 978-5-00223-567-4
©  И. Алексеева, 2025
 © Художественное оформление, макет. 
ООО «Альпина нон-фикшн», 2025
 УДК 821.161.1-31
ББК 84(2=411.2)6-44
 
А47
Все события вымышлены, все совпадения случайны
Редактор А Т 
Алексеева И.
А47  Скованные одной  цепью : [роман] / Ирина Алексеева. — 
М. : Альпина нон-фикшн, 2025. — 240 с.
ISBN 978-5-00223-567-4
Москва, конец 80-х. Студент Бауманки Володя Гришин мастерски избегает лишних мыслей о  смысле жизни, пока 
не  встречает акционистку Элю — ходячий хаос в  рваных 
джинсах. Она затаскивает мальчика из академической среды 
в водоворот абсурда: подпольные выставки, провокации и сомнительные друзья. Здесь бунт соседствует с тоской, а безумие 
кажется единственной нормой. Все это заставляет Володю переосмыслить понятия нормы, искусства и того, что значит быть 
живым в переменчивом мире. Но справится ли Володя с этим 
новым собой?
 УДК 821.161.1-31
ББК 84(2=411.2)6-44 
Все права защищены. Никакая часть этой книги не может быть воспроизведена в какой  бы то ни  было форме и какими бы то ни было 
сред ствами, включая размещение в интернете и в корпоративных сетях, 
а также запись в память ЭВМ для частного или публичного использования, без письменного разрешения владельца авторских прав. По вопросу 
организации доступа к электронной библиотеке издательства обращайтесь по адресу mylib@alpina.ru


Мир и хохот 

Представьте — три трещины, ромбовидные, на сереющей извести подоконника. Отколупываю тонкую 
трапецию краски, крошу пальцами. Из радиолы «Ригонда моно» с бумажными динамиками играет “Man of 
Mystery” The Shadows. Жду сквозь сырые рифы долгожданную меланхолическую тему, под которую можно 
изучать и дальше серую распутицу облаков над Лефортово.
Лефортово — мое, тюремное, небо не в клеточку, родимое, прудики илистые невдалеке, рыночек квашен окапустный да радиокассетный, столовка дорогая, где 
мы с Серегой обожрались часа два назад макаронами 
с подливкой.
Shadows эти, со стриженным под горшок характерным очкариком Хэнком Марвином на лид-гитаре, даже 
не считались запрещенкой, под них вроде в очередной 
панфиловской мелодрамке танцевала панфиловская Чурикова с мордастым Куравлевым.
Курю «Приму» в форточку — на большее денег нет. 
Одолжи хоть руб ль, нимбоокий мой Сашка, ты ботанишь с сентябрьских дней первака, ты микроинфаркт 
словил на первой сессии. Одолжи! А, жалко, сволочь… 
Ну ладно… От тумана общажного курева идем далее.
Сильно я забежал вперед, конечно. А впрочем, 
нужно было винить бессонную лупоглазую ночь, когда 


 
мы с Серегой прокуковали до одиннадцати на «Речном», 
в видеосалоне у Алика, где, ежась в клетчатых креслах, просмотрели всю  «Долларовую трилоги ю». «Пригоршню», сцеживая пену с фигуристой бутылки «Жигуля», я заставил Алика промотать до трубы Морриконе, 
где Иствуду стреляли в печную заслонку сердца. Зато 
«Хорошего, плохого, злого» смотрели, почти не прикладываясь к горлышкам, слушали гнусавого переводчика как иезуитского падре: я встал на колени во время 
тройной дуэли, Серега мученически кусал губы и икал.
Потом же была смурная вахтерша, ядреной матерью 
культурно нас обматерившая. И разрывающий виски 
будильник за стеной, где дрых Стас, военный заочник, 
лысый, лет под тридцать пять, по вечерам читает Канта 
и наполняет комнату запахом сапожного крема. Всегда 
поднимается первым, а за ним все — гуськом, по цепочке. В шесть утра душ — вначале вечный ад, но в половине седьмого нам, полуистекшим потом и дремотной слизью, уже можно ждать горячую воду. Девчонки 
с  пээма * всегда занимают очередь первыми, а за ними — 
кто успел. Процесс отлажен, каждый студентишка с потекшим от холода носом знает свое место.
В коридорах у нас что-то среднее между моргом 
и свинарником: в углах тумбочки с остатками еды — бумажные обертки от бутербродов, соленые огурцы, вечный аромат яичницы, ну и, конечно, запах лука, которым мы перекусываем, бесстипендные, перед зачетами. 
Каждый этаж — как небольшой клан, и все завсегдатаи 
братаются друг с дружкой.
Потом  же, кое-как причесавши вихры и  обрядясь в плюгавенькую одежонку, надо топать на учебу. 
* 
 ПМ — факультет прикладной математики.



Преподы у нас не просто преподы — это люди, которые 
стояли у истоков отечественной космонавтики, кибернетики, баллистики. Один такой, профессор Виноградов, легенда, — еще тот сухарь, но по-настоящему ему 
важно, чтобы ты понимал, как все работает, а не просто 
сдал зачет. При нем на кафедре висит плакат: «Вопросы 
на лекции задавать не стесняться!» Понятное дело, никто не задает, разве что ботаны с первого ряда.
Впрочем, есть и профессор Сергеев, он будто сошел 
со страниц журнала «Техника — молодежи». Ретивый, 
худой, с козлиной бородкой, всегда держит руки в карманах и бубнит себе под нос про трансформатор Теслы, 
хотя это никому не интересно. На его лекциях мы иногда спим. А на семинарах Сергеев на нас орет, будто в армии, — чтоб хоть как-то растормошить.
А вот и пара по теормеху. Препод — заслуженный 
Коротков, человек- феномен, способный за два часа 
успеть прочитать двадцать страниц конспекта и рассказать про новые векторы, которых еще никто и не видел. Его философия проста: «Теория — это вам не баба, 
здесь мозги нужны!» Честно говоря, его цитаты потом 
ходят по всем курсам, превращаясь в легенды.
Но давайте-ка к делу. Выползаю я из нашего корпуса, подбоченясь. Общага в Лефортово — отдельное 
государство. Каждую пятницу здесь устраивают подпольные «междусобойчики» — сборы комнат, где можно 
посидеть, поговорить о жизни, обсудить, какой препод 
круче и кто куда после выпуска подастся. В одной шарашке играют в карты, в другой — спорят, кто первым 
пойдет уламывать фарцу на «джинсы из Югославии». 
Девчонки на нашем этаже варят супы и проклинают 
нас за бесконечный шум гитарных аккордов Лаврика- 
Вишеса из седьмой.


 
В общаге всегда найдется тот, кто сдает хозы или кто 
«приобщился» и взял на себя домашку троих друзей, 
лишь бы те «не попадались». Мы здесь как одна большая семья, каждый со своими обязанностями, устоявшимися нормами и порядками. И каждый — как одна 
клетка этой большой организации, которую не понимают на «материнской кафедре».
Осень золотая, пропащая осень, мокрыми листьями 
тебя успокаивающая, перегноем лечащая раны, гладящая по третий день немытым волосам гребенкой из десятиградусной дымки, что поднимается над черными 
зеркалами луж. Я уже ничего не жду и не хочу. До первой пары полтора часа, и теоретически можно прошагать свободных пятьдесят минут пешком до универа, 
но вместо этого думаю, что лучше снова макну себя 
в креозот «Авиамоторной», а уже на «Бауманской» сделаю крюк по Новой Басманной.
Что я и проворачиваю. Петляю среди трехэтажек, 
уже хочу миновать площадочку с бюстом Ленина, что 
застрял в клумбе с мертвеющими тюльпанами, и неожиданно вижу толпу. Негустую, человек этак семь, 
но и этого достаточно для обыкновенно пустой бесскамеечной площадочки. Я замираю и становлюсь восьмым зевакой, осторожно подходя к толпе и заглядывая 
поверх голов.
У бронзового Ильича вокруг шеи плотный железный 
обруч, от которого тянутся тонкие звенья цепи прямиком к живой, розовой от холода руке.
— Дура! — сдавленно вскрикивает какая-то женщина, комкая в руках холщовую кошелку.
Дура на  вид лет двадцати двух, чуть постарше 
меня. Сначала обращаю внимание даже не на лицо, 
а на аскетически худое тело, на котором почти висит 



блузка- безрукавка с легкой вязаной жилеткой цвета традиционного коврового ворса. Ноги сверху в узкой зеленой юбке, снизу черные чулки, смятые туфли. Ее вид 
заставляет меня поежиться и плотнее запахнуть свой 
плащ. Потом все ж поднимаю взгляд на лицо, делая два 
шага, вступаю в первый ряд. Лицо ее красиво по меркам Средневековья и картин Босха. А так страшно. Обветренное, щеки — провалы, подбородок вытянут, глазницы — тоже провалы, но куда глубже. Выдает одна 
лишь химзавивка, да и та рваная, русоватые волосы ветер несет, чтоб не соврать, на северо- запад.
— Да что вы стоите, милицию вызывайте!
— Я уже мужа отправила…
— Девка, блядь, сымай с Ильича эту удавку, сколько 
он тут стоял — нет, одной тебе помешал!
Думаю, что встревоженности в толпе больше из-за 
этого лишнего босховского мазка в ярком образчике 
соцреализма. Ожидаю слов о святотатстве и контрреволюции, однако ничего подобного не слышу. Зато понимаю, что молча пялюсь на нее в упор уже больше 
минуты, мы пересекаемся взглядами, и девка обращается ко мне:
— Эй, студент, сигареткой не угостишь?
Голос у нее очень хриплый, будто сигаретами питается на завтрак, обед и ужин. Тем не менее, не опуская 
глаз, аки собака Павлова, шарю в кармане, выстреливаю 
одну и, чувствуя пристальный взгляд толпы уже на себе, 
подхожу поближе к мертвой клумбе, передаю девке сигарету, удерживая за кончик фильтра. Кисть с браслеткой уже начала приобретать голубоватый оттенок, как 
и тонкие губы, настолько тонкие, что кажется, будто 
у девки нет рта. Папиросная скрутка белеет в очередном провале, я любезно и не до конца понимая даю 


 
прикурить. Огонек освещает грязные радужки, мутнее, 
чем черная вода в асфальтовых лужах. Девка делает 
первую затяжку.
— Тебе ведь холодно . —  Голос у самого странно 
сдает. — Может, отстегнешься?
— Ключи проглотила, — усмехается девка, сводя 
на переносице густые брови. — А на холоде, знаешь, 
живой себя чувствуешь.
— Но зачем… это? Ленин тебе что сделал?
Конец моего вопроса тонет в шарканье колес паркующегося «бобика». Вылезают двое — усталые, постные, 
тот, что помоложе, кутается в куртку.
— Вот сейчас и погреюсь, — подмигивает мне девка 
и, наклоняясь, шепчет в самое ухо : — Если не забздишь, 
приходи через пару дней к нам, объясню. Найдешь меня 
через Сеньку- лабуха, он метропольский. Скажи, что 
ищешь Элю, — поймет.
В голове сбивается комок топленого масла, немного 
подташнивает. Вижу, что менты заканчивают что-то выяснять у заполошно трещащей кошелки и направляются к нам. Напоследок даже не киваю, только пересекаюсь с ехидной грязнецой в ее глазах и, удерживая себя, 
чтоб позорно не побежать, быстрым шагом иду прочь. 
Менты многозначительно смотрят на меня, но кошелка 
нежданно спасает, слышу:
— Да он только прикурить ей дал!
До универа добираюсь почти вслепую. Опаздываю 
к Виноградову на десять минут, благо лекция, конспект 
возьму у Натали. Мысль о судьбе этой Эли не дает покоя, в голове образы снятия с креста и что-то из Шукшина. Ильич хмурит бронзовые брови, но остается бесстрастным как с удавкой, так и без нее. Толпа наверняка 
рассосалась. А вот Эля… Судя по слабой какофонии, 


Доступ онлайн
209 ₽
В корзину