Книжная полка Сохранить
Размер шрифта:
А
А
А
|  Шрифт:
Arial
Times
|  Интервал:
Стандартный
Средний
Большой
|  Цвет сайта:
Ц
Ц
Ц
Ц
Ц

Энергия травмы

Покупка
Новинка
Основная коллекция
Артикул: 897207.01.99
Сборник научных статей сформирован по результатам работы XIX международной научной конференции «Взаимодействие литератур в мировом литературном процессе. Проблемы теоретической и исторической поэтики», проходившей 22-24 сентября 2022 г. в Гродненском государственном университете имени Янки Купалы. Организующим звеном сборника стала междисциплинарная проблема восприятия и про(пере)живания травмы в синхронном и диахронном планах, с учётом того, как изменялось представление о травме в зависимости от представления о пределах допустимого, о границах нормы, которое всегда зависит от динамики исторических и социальных процессов, религиозных, эстетических и культурных установок. Издание адресовано не только исследователям и преподавателям, чей научный интерес сформировался давно и захватывает в своё поле новые объекты и предметы анализа, но и студентам, магистрантам, аспирантам.
Энергия травмы : сборник научных трудов / под науч. ред. Т. Е. Автухович ; ГрГУ им. Янки Купалы. – Гродно : ГрГУ им. Янки Купалы, 2023. - 553 с. – ISBN 978-985-582-567-9. - Текст : электронный. - URL: https://znanium.ru/catalog/product/2287202 (дата обращения: 18.11.2026). – Режим доступа: по подписке.
Фрагмент текстового слоя документа размещен для индексирующих роботов
Гродно
ГрГУ им. Янки Купалы
2023
УЧРЕЖДЕНИЕ ОБРАЗОВАНИЯ
«ГРОДНЕНСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ
ИМЕНИ ЯНКИ КУПАЛЫ»
ТРАВМЫ
Энергия
Сборник
научных статей


УДК 821 
ББК 83.3(0) 
        Э65  
 
Рекомендовано Советом филологического факультета 
учреждения образования  
«Гродненский государственный университет имени Янки Купалы» 
 
Под научной редакцией  
доктора филологических наук, профессора Т. Е. Автухович 
 
Рецензенты: 
Гончарова-Грабовская С. Я., доктор филологических наук, профессор 
(Белорусский государственный университет); 
Мельникова З. П., доктор филологических наук, профессор 
(учреждение образования  
«Брестский государственный университет имени А. С. Пушкина») 
 
При оформлении обложки издания использованы иллюстрации  
из электронных ресурсов открытого доступа: 
https://matteopugliese.com/artworks/extra-moenia/la-promessa;   
https://matteopugliese.com/artworks/extra-moenia/la-barriera 
 
 
Энергия травмы : сб. науч. ст. / ГрГУ им. Янки Купалы ; под 
науч. ред. Т. Е. Автухович. – Гродно : ГрГУ, 2023. – 553 с.     
ISBN 978-985-582-567-9 
Сборник научных статей сформирован по результатам работы XIX международной научной конференции «Взаимодействие литератур в мировом литературном процессе. Проблемы теоретической и исторической поэтики», проходившей 
22–24 сентября 2022 г. в Гродненском государственном университете имени Янки 
Купалы. Организующим звеном сборника стала междисциплинарная проблема 
восприятия и про(пере)живания травмы в синхронном и диахронном планах, с 
учётом того, как изменялось представление о травме в зависимости от представления о пределах допустимого, о границах нормы, которое всегда зависит от 
динамики исторических и социальных процессов, религиозных, эстетических и 
культурных установок. Издание адресовано не только исследователям и преподавателям, чей научный интерес сформировался давно и захватывает в своё поле 
новые объекты и предметы анализа, но и студентам, магистрантам, аспирантам. 
 
УДК 821 
ББК 83.3(0) 
 
© Учреждение образования 
   «Гродненский государственный университет 
   имени Янки Купалы», 2023 
ISBN 978-985-582-567-9 
Э65 


 
И. И. Плеханова (Иркутск, Россия) 
ОЛЬГА БЕРГГОЛЬЦ: «ДОЖИТЬ ДО КОНЦА ТРАГЕДИИ» 
На материале дневников, лирики, прозы анализируется трагическое сознание 
поэта. Понятие «травма» неприменимо для характеристики напряжённой творческой 
рефлексии участника истории ХХ века, поскольку делает его жертвой катастрофы. 
Судьба и миссия О. Берггольц явили духовный потенциал народа, переживающего 
победы и поражения.  
Ключевые слова: О. Берггольц, трагическое сознание, подвиг и поражение 
идеала. 
 
Трагедия против «травмы» 
Название научной статьи имеет тройной смысл. Буквальный – это 
клятва, которую дали друг другу О. Берггольц и её муж Н. Молчанов 
осенью 1941 года: «оставшийся должен дожить до конца теперешней 
трагедии, а уж потом решить – жить или нет дальше» (30/I-42) [1,  
с. 238]. Второй смысл – жить без надежд внутри национальной трагедии 
разложения идеалов, власти и общества. Третий – нынешняя оценка 
личности и творчества О. Берггольц интеллектуальным сознанием, 
свободным от установок гуманистической традиции, для которого 
«конец трагедии» входит в ряд пережитков: «смерть» героя, автора и 
большого нарратива. Нынешний дискурс предпочитает понятие 
«травма» и занят её болезненными проявлениями. Вся содержательная 
модель трагедии выворачивается наизнанку: герой превращается в 
жертву, замкнут в беспросветном страдании, идеалы деконструированы, 
свобода духа – фикция. В этой логике С. Завьялов воспринимает и 
описывает творчество Берггольц как «меморизацию травмы», т. е. 
захваченность сознания болезненным и беспросветным опытом [2]. Ни о 
катарсисе, ни об исполнении миссии и речи быть не может.  
Думается, категория трагического не исчерпала когнитивный 
ресурс для понимания истории и оценки личности и творчества. Задача – 
показать судьбу поэта как персонификацию национальной трагедии. 
Причём – по классической модели: испытание-утверждение высоких 
смыслов – жертва – вина – катарсис – отчаяние. Первое действие – 
война, блокада. Вторая половина судьбы – переживание поражения 
идеала и народа в послевоенной истории, когда вырождаются вера, 
память, любовь, литература. Поэт – потрясённая Кассандра, вещающая о 
прошлом, чтобы спасти будущее. С тем же результатом.  


Судьба Берггольц типична для поколения переживших крушение 
революции и поражение веры, которая была для них смыслом и делом 
жизни. Утопия не выдохлась сама – сначала она была репрессирована. 
Победа в войне не принесла свободу – последовал «духовный террор» 
(15/III-48) [3, с. 393]. Сосуществование поэта с властью ради общего 
дела перешло в презрение к государственной системе. Красноречиво 
признание на излёте «оттепели», после снятия Хрущева, в атмосфере 
«неумной лжи, оскорбительной и до вопля, до воя надоевшей»: «в 
наихудшие времена сталинщины не испытывала я такой мертвенности!» 
(27.Х.64) [3, с. 621]. Трагедия предстала тупиком, дойти до конца 
значило умереть в нём. Так прошли 40 лет после «жестокого расцвета». 
Понятия высокой эстетики применимы и даже неизбежны для 
описания героического и беспросветного периодов жизни. Для Ольги и 
Николая они были реалиями самосознания. Оба назвали блокаду не 
бедой, не ужасом, не «гуманитарной катастрофой» [2], как принято 
сейчас, а трагедией. Они исполнили свою роль по завету Апокалипсиса: 
«иди и смотри» [Откр. 6: 1]. Они выбрали эту роль как свободу – в том 
числе решать, «жить или нет дальше» с открывшимся знанием. Ольге 
выпало жить – она сознавала это как миссию. Цена её исполнения – 
тяжкая жертва, цель – сотворение стихов особой силы: «большинство 
строф прекрасны, больны, живы, как сама жизнь. Большинство строф – 
почти не стихи» (12/II-42) [3, с. 152]. Только такое родство поэзии и 
жизни – при беспощадной зоркости – спасало жизнь. 
Берггольц – не поэт-пророк, хотя следует завету «виждь и внемли». 
Она поэт-свидетель, голос на суде истории о природе человека. 
Свидетель не бесстрастный, но имеющий право на операции над 
сознанием современников. Об этом говорят незавершённые стихи 
последних лет, обращённые к читателям: «Я здесь свидетельствовать. / 
С вами / Пройду весь путь до самого конца, чтобы кровоточащими 
словами / Сказать о ваших <…> (эпитет не был найден. – И. П.) сердцах. 
/ Вот, не пугаясь неизбежной муки, по самый локоть я вложила руки  
/ В раны ваши…» (1960–1970) [4, с. 159–160]. 
Так в чём же состояло право приникать в душу? Какой ценой оно 
оплачено? Первый импульс – природная сила духа и энергия 
сопротивления любому злу, вовне и внутри страны. Таково признание в 
дневнике в начале блокады: «Я была душой 33-й камеры. Я должна бы 
была быть душой нашего дома. (Почему – должна?) (Потому что кто-то 
должен ею быть)» (3/Х-41) [3, с. 62–63]. Сознание миссии есть, хотя пока 
ещё не очень ясное, но Ольга Берггольц, поэт и личность, станет душой 
города, голосом веры, любви и стойкости. 


Второе основание творчества – глубина осознания трагедии, 
беспощадная зоркость, мужество памяти. Она хранит чудовищный опыт, 
не отворачиваясь от убийственного знания. Очерк «Блокадная баня» 
передаёт жуткое откровение от неистребимой, но бессмысленной 
живучести. Её воплощение равнодушно ко всему, сосредоточено в себе 
и – осиянно: «в водяном веерке плясала отчётливая семицветная радуга – 
прямо над лысой, чёрной головкой старухи, которую она смачивала 
паучьими своими лапками, – вся коричневая, согнутая колесом, 
скелетоподобная, с гнусной килой внизу живота. Всё наше поруганное 
сконцентрировалось в ней. Она сидела в добром луче солнца, с 
семицветным сиянием над головой, – она сидела, как сама Смерть, сама 
Война…» [4, с. 372]. Эта выжить чистоплотна, она не только 
бессмертна – но обласкана светом и влагой… В мучительных снах 
Ольга убивала «ужасных старух» (12/VII-42) [3, с. 208].  
Третье качество – способность жертвовать абсолютной истиной 
ради насущной правды жизни. Волевое трагическое сознание не может 
удовлетвориться признанием «гуманитарной катастрофы» – это 
тупиковая истина. В дневнике 8/I-42 Берггольц говорит о «массе 
замыслов», как «о многом хочется сказать людям» – и выбирает 
насущное: «Хотя я знаю, что единственное, о чём надо говорить им – 
это о том, что война – позор, бесчестие людей <…> но я трезво знаю 
также, что в этой области ничего не сделать, отклика не найти, голос не 
поднять. / Значит, в этой неправильной жизни надо работать, в которой 
живёшь, отодвинув главное… Война вообще – на все века – позор. Но 
мы – правы» [3, с. 107–108]. Урок на все времена. 
Четвёртое – способность превращать жуткое в поэзию, реальность – 
в символ, который рождает катарсис от преображения ужасного в 
идеальное. Пафос клятвы на верность теме: «И ясно мне судьбы моей 
веленье: / своим стихом на много лет вперед / я к твоему пригвождена 
виденью, / я вмерзла / в твой неповторимый лед», – не гипербола, а 
отождествление с судьбой оставшегося в блокадном саркофаге. Человек 
не выдержал обречённого бессилия, пошёл поперёк прорвавшейся воды 
и, «сбит волной, свалился на ходу, / и вмёрз в поток, / и так лежать 
остался / здесь, / на Литейном, / видный всем, – / во льду» («Твой путь» 
Апрель 1945) [4, с. 113]. Пронзительная наглядность ужаса отчеканена в 
стихах и запечатлена в сердце как откровение о цене свободы.  
Пятое 
условие 
исполнения миссии – преданность любви, 
необыкновенно острое чувство жизни, способность вопреки всему 
отдаваться радости чувств. Об этом сказано в «Февральском дневнике» 
(1942), где описан путь по реке жизни и смерти: «Скрипят, скрипят по 


Невскому полозья. / На детских санках, узеньких, смешных, / в 
кастрюльках воду голубую возят, / дрова и скарб, умерших и 
больных…»  [4, с. 93]. Оказывается, это был путь к возлюбленному [3, 
с. 105] – и об этом сказано в стихах, которые продолжают и раскрывают 
смысл широко цитируемой декларации: «Я никогда героем не была, / не 
жаждала ни славы, ни награды. / Дыша одним дыханьем с Ленинградом, / 
я не геройствовала, а жила. // И не хвалюсь я тем, что в дни блокады / не 
изменяла радости земной, / что как роса сияла эта радость, / угрюмо 
озарённая войной» [4, с. 96]. Так помнит себя «ленинградская вдова», 
которую назовут «блокадной богородицей».  
Тут и начинается тема повинности трагического героя – 
неизбежного греха, происходящего из исполнения миссии. Цена 
достигнутого совершенства – жертва, смерть Николая. В дневнике 
4/VIII-42 об этом сказано прямо: «Ведь если верно, что в послеянварских стихах появилась и особая мускулистость, и сжатость, и 
глубина стиха при скупости и даже скудости слов – то ведь главная-то 
причина этому – его гибель… Это горе, такое огромное, что я не могу 
рассказать о нём» [3, с. 216]. Мера ответственности осознана, Ольга 
винит себя в том, что отказалась от эвакуации в сентябре, вместе с 
Ахматовой, а Николай не мог выехать – ни организационно, ни по 
состоянию здоровья. Совесть не даёт покоя: «Не ценой ли тебя купила я 
эту славу, боже мой?» [3, с. 217]. Но содержание коллизии гораздо 
сложнее символического и глубже ясного понимания расплаты совести.  
В дневнике 27/Х-41 описаны тонкости отношений с Колей и с 
Юрой, в чем для Ольги нет греха – она не изменяет жизни. Важнее 
рассуждения, в которых сплетаются в клубок нежность, совесть, 
влечение, творческий эгоизм, предощущение призвания, сознание 
судьбы: «Только что выйдя из припадка, Коля стал уговаривать меня 
уехать из Ленинграда, если будет эвакуироваться Союз Писателей. / Я 
должна уехать, чтоб спасти его, – ему тут очень трудно – он недоедает 
остро, нервничает (не из страха и трусости, конечно), стареет, хворает. / 
Но я не хочу уезжать из Ленинграда из-за Юрки и, главное, из-за 
внутреннего какого-то инстинкта, – говорящего мне, что надо быть в 
Ленинграде. Почему? Точно сказать не могу. Надо – и всё. / Без меня он 
не рухнет, я знаю. Но я-то, я-то что буду делать и как буду жить? Я умру 
от тоски, от отсутствия дела, – хотя бы видимости дела…» [3, с. 68-69].  
Решение Ольги – выбор поэта. Это творчество в присутствии 
смерти, которая берёт своё, исполнение миссии оплачено неизбывной 
виной. В такой ситуации моральные нормы не работают – но не как при 
«гуманитарной катастрофе», а как в мифе, где цель творения – жизнь, но 


и цена творения – жизнь, идеальное творение оплачено идеальной 
жизнью, жертва должна быть совершенной. Блокадной богородице не 
суждено родить, дочери умерли прежде войны. Она жертвует для 
спасения душ ленинградцев чудотворной любовью Николая. 
Мистическая трактовка судьбы поэта допустима, поскольку сама 
Берггольц именно так переживала озарённость «жестокого расцвета», 
иррациональность творческого процесса и цену исполнения долга. В 
стихах это звучит как признание откровения: «Я никогда не напишу 
такого. / В той потрясённой вещей немоте / ко мне тогда само являлось 
слово / в нагой и неподкупной чистоте» (1946) [4, с. 125]. Описание 
преображения подчёркивает нераздельность таинства и предельной 
аскезы существования: «Здесь, на походной койке-раскладушке, / у 
каменки, блокадного божка, / я новую почувствовала душу, / самой мне 
непонятную пока» («Твой путь» Апрель 1945) [4, с. 112]. Неведомо 
откуда явилась воля для сотворения строк «Февральского дневника» 
(Январь-февраль 1942): «Я сама поражена сейчас – как я написала их – 
тогда? Откуда всё это пришло – эта суровая, прямая мысль, точная 
формулировка, внутренняя, рыдающая, жгучая страсть при внешней – 
почти холодности. Ведь я была почти психом тогда на почве голода, а 
Колина смерть, вырвавшая из меня душу с корнем? Непонятно. Перечла 
сейчас свой январский дневник – господи, это сплошной голодный бред, 
и только. Я сейчас в ужасе – как я не ходила к Коле ежедневно, как я 
могла одна сожрать печенье, присланное Мусей, как я могла часами 
писать о еде?» (9/VII-42) [3, с. 207]. 
Так в чем же миссия? Стихи производили животворный эффект. 
Освещали тьму, внушали волю и веру, формировали коллективное 
сознание: «Мы предчувствовали полыханье / этого трагического дня» 
(Июнь 1941) [4, с. 80-81] – или у А. Ахматовой: «Мы знаем, что ныне 
лежит на весах / И что совершается ныне» («Мужество» 1942). 
Коллективное мы откликнулось, стихи захватывали – их ждали у 
репродукторов, на фронте «бойцы и моряки плакали, когда читала» (8/V42) [3, с. 178]. Письма сообщают, что «Февральский дневник» «взяли на 
вооружение», что список поэмы меняют на хлеб. Духовный подвиг – не 
только превращение правды в поэзию, но достижение «вершин, / где 
стало творчеством – страданье» (21 октября 1957) [4, с. 152]. 
 
Трагическая новизна трагизма 
Реалии трагедии сталкиваются с испытаниями, не предусмотренными классической эстетикой. Это усталость от ужаса – от проживания 


нестерпимого 
опыта 
и 
от 
его 
невыносимой 
длительности. 
Ответственность сознания испытывается долгой неразрешимой мукой. 
Вырабатывается 
защитная 
позиция 
рефлексии 
– 
отрешённая 
раздвоенность. Это не полное отчуждение, но осознание-сопротивление, 
и проявляется оно в странных формах. Так Берггольц отмечает, как в 
разговоре с врачом об увеличении трупоедства в мае, когда голод уже 
отступил, после попыток психиатра оправдать каннибализм, «мне 
почему-то было смешно, совершенно искренне смешно»: «О, как это 
опротивело, – людоеды, продырявленные крыши, выбитые стёкла, 
идиотическое разрушение города – тоже, героика, романтика войны! 
Вонючее занятие, подлое и пакостное. Всё героическое живёт лишь в 
том, что идёт вопреки войне и не естественно ей. И до скрежета 
зубовного, до потери дыхания от ненависти – жаль людей, и противно, 
противно, душно во всём этом… Неужели, действительно, этому смраду 
будет конец? / Иногда кажется – так это и будет тянуться без конца и 
края» (20/V-42) [3, с. 187]. Способ выживания – выговаривание правды в 
дневнике и преображение отчаяния в стихи – их речь внутренне 
диалогична, динамична, ясна, без помарок.  
Дневник фиксирует смятение лета 1942 года, когда разверзлась 
новая бездна, натиск врага, падение Севастополя обострили страх за 
Ленинград. Личный выбор преодолевает общий упадок воли: «Все ждут 
штурма и боятся его. <…> От боли за наши поражения – не 
отделаешься. Но надо жить “стиснув зубы, с железной решимостью”. 
Надо радоваться тому, что есть. Надо говорить что-то людям, – ну, если 
мы все так опустимся, – а мы уже так УСТАЛИ, – что будет?» (12/VII42) [3, с. 209]. Усталость требует мобилизации души, отрешённострогого самонаблюдения, не знающего покоя. Когда в 1945 году 
Берггольц писала: «не дам забыть, как падал ленинградец / на жёлтый 
снег пустынных площадей» [4, с. 124], – она помнила январь 1942 года: 
«На Первой Красноармейской видела, как один гражданин подвёл 
другого к стенке дома, прислонил, – и тот, покачиваясь, облокотился на 
стенку и медленно пополз вниз. Я прошла. Ну, что, что я могу сделать?» 
[3, с. 105]. Не дать себе забыть – императив совести: он оправдывает 
творчество, но не спасает от страдания. 
Точное видение с одновременной развёрнутой аналитикой образа – 
отличительное качество трагической рефлексии. Дневниковое описание 
разорённой, вымершей квартиры вызывает содрогание, когда подводит к 
инфернальному центру блокадной жизни: «и как некий демон всего 
этого – маленькая, чёрная времянка и труба её, изломанная, чёрная, 
идущая через всю комнату. Казалось, именно эта маленькая чёрная – 


холодная – печка и источает из себя весь этот мрак, эту зримую, 
материальную печаль, что она во всём виновата. <…> А между тем – 
она, наоборот, была единственным источником тепла и даже света. Но 
как страшно освещала она людей, – красноватым, дымным пламенем…» 
(6/Х-42) [3, с. 233]. Образы дневника достоверны, концептуальны, 
лаконичны, пронзительны – такова рефлексия поэта. 
Нынешний интеллектуал видит в блокадной поэзии риторику 
подвига, для него «Берггольц стала даже не выразительницей, а 
идеальным выражением советского героического сознания, одним из 
фундаментальных свойств которого было исключение из публичного 
обсуждения всего, что имеет отношение к человеческой слабости» [2]. 
Во-первых, преодоление слабости – условие развития любой личности, 
во-вторых, обсуждение слабости и ее реабилитация начались в 60-е 
годы, а в войну погружение в эту тему противоречило общим интересам. 
В-третьих, насколько советским было героическое сознание Берггольц?  
Ошибка состоит в отождествлении советского идеализма с 
поддержкой власти. После тюрьмы и до конца дней у Берггольц не было 
никаких иллюзий по поводу государства. В лирике она отстаивала право 
на правду, на трагизм, она начала дискуссию о самовыражении уже в 
1954 году. Дневник показывает, что отношение к власти в самом начале 
войны было негативным: «Долой Гитлера, Сталина, Черчилля» (24/IX41) [3, с. 56]. Главным было сознание общей судьбы со страной: «Я и в 
этот день не позабыла / горьких лет гонения и зла, / но в слепящей 
вспышке поняла: / это не со мной – с Тобою было, / это Ты мужалась и 
ждала. <…> Он настал, наш час, / и что он значит – / только нам с 
Тобою знать дано. / Я люблю Тебя – и  н е  м о г у  и н а ч е, / я и Ты – 
по-прежнему – одно» (Июнь 1941) [4, с. 80-81]. Так поэт откликается на 
начало 
войны. 
Высокое 
напряжение 
чувств 
воспринимается 
современным интеллектуалом как «взвинченность» [2]. 
Берггольц была рефлексирующим идеалистом, жила народной 
верой и волей к справедливости. Война мобилизовала эту волю – о ней в 
блокадном Ленинграде говорили камни: «И вдруг я обнаружила – на 
одном кирпичном фронтоне еле уловимой тенью проступают узкие 
изогнутые буквы. Я остановилась, вгляделась, разобрала: “Охраняйте 
революцию!” И рыдание сжало мне горло – счастливое рыдание!» 
(«Дневные звёзды» 1960) [4, с. 301]. Советская история открыла особую 
трагедию – поражение не героя, но народа, для которого невозможное 
было реально, идеал исходил из природы человека и выражал себя в 
одушевлённом искусстве. Идеал затмили невинные жертвы, реальность 


отвратила масштабом потерь. Трагедия требовала осознания причин 
поражения, художники искали способ существования с этой истиной. 
А. 
Платонов 
признавал 
беду, 
когда 
Ольга 
ещё 
горела 
комсомольским максимализмом: «Горе человека вел<икого > вр<емени> 
в том, что пролетариат завоевал власть (частично, смешанно, но едко, 
отравленно) для оригинальной, удивит<ельной> формации буржуазноаппаратной демократии. Он увидел в революции чистый свет мира, 
превращённый в бред. И человек – в бреду» (1931) [5, c. 82]. Платонов 
нашёл решение – служить обречённым: «NB. Есть такая версия: / Новый 
мир существует, поскольку есть поколение искренне думающих и 
действующих в плане ортодоксии, в плане оживлённого “плаката”, – но 
он локален, этот мир, он местный <…> Всемирным, универсальноисторическим этот новый мир не будет, и быть не может. / Но живые 
люди, составляющие этот новый, принципиально новый и серьёзный 
мир, уже есть и надо работать среди них и для них» (1931–1932) [5,  
c. 112]. Отчуждённо-вовлечённое осознание трагедии не допускало 
отречения от идеала. 
 Проникновенная лирика вне идеала невозможна. Классическая 
трагедийная коллизия – творчество через страдание – долго оставалась 
ключом к пониманию реальной истории. В 1947 году Берггольц с 
«жуткой радостью» приняла поэму Заболоцкого «Творцы дорог», ибо её 
«истинный исторический смысл <…> Не в том, что они страдали, – в 
том, что они творили, и в пучине страдания, во мраке унижений, 
бесправия, сознавали себя творцами, гордыми людьми, истинными 
хозяевами страны, времени. <…> Разве не это <…> запечатлено мною 
<…> потому что я не скрывала, в каком мраке просияла эта молния» 
(18/IV-47) [3, с. 357–358]. Знаменательно, что поэма «Первороссийск» 
(1950) о питерских рабочих, строивших в гражданскую войну коммуну 
на 
Алтае, 
писалась 
наперекор 
страху 
ожидания 
ареста 
по 
«ленинградскому делу». Тема не уходила в прошлое, но освещала и 
судила 
настоящее. 
Отчаяние 
выжившего 
коммунара 
Гаврилова 
резонировало с мыслями Берггольц, когда она переносила 4/VIII-60 в 
дневник его слова: «Да что, чем мы перегнули? Тем, что друг за друга 
держались и верили друг другу?! А теперь – да ведь это 
РАЗРУШАЕТСЯ РУССКИЙ ХАРАКТЕР, потому что ведь русский 
мужик искони, всю жизнь на доверии друг к другу строил. Дрались, 
друг друга подвздох порой били, но – единение. Открытая душа, 
поддержка друг друга. На русском характере Первороссийск взошёл…» 
[Цит. по: 6]. Императив «иди и смотри» исполняется неуклонно, но 
открывает невыносимое – потерю исторической перспективы.