Книжная полка Сохранить
Размер шрифта:
А
А
А
|  Шрифт:
Arial
Times
|  Интервал:
Стандартный
Средний
Большой
|  Цвет сайта:
Ц
Ц
Ц
Ц
Ц

Поэтика усадебного текста: миф, реальность, литература

Покупка
Новинка
Основная коллекция
Артикул: 897175.01.99
В монографии рассматривается модель функционирования усадебного текста русской литературы в диалоге разных художественных языков и семиотических систем - поэзии и прозы, вербального и визуального, художественного и документального. Представлены три этапа функционирования усадебного текста: риторический (вторая половина XVIII - начало XIX века), классический (XIX - начало ХХ века) и неклассический (после 1917 г.). Адресовано специалистам в области литературоведения, студентам и аспирантам. Ил. 1; библиогр.: 200 назв.
Гриневич, О. А. Поэтика усадебного текста: миф, реальность, литература : монография / О. А. Гриневич. – Гродно : ГрГУ им. Янки Купалы, 2022. - 144 с. – ISBN 978-985-582-494-8. - Текст : электронный. - URL: https://znanium.ru/catalog/product/2287170 (дата обращения: 20.11.2026). – Режим доступа: по подписке.
Фрагмент текстового слоя документа размещен для индексирующих роботов

УДК 82.0:82-1
ББК 83.0
        Г85
Рекомендовано Советом филологического факультета
ГрГУ им. Янки Купалы
Рецензенты:
Тычко Г. К., доктор филологических наук, профессор (БГУ);
Хомякова О. Р., кандидат филологических наук, доцент
(БГПУ им. Максима Танка);
Олешкевич Т. А., кандидат филологических наук
(ГрГУ им. Янки Купалы)
Гриневич, О. А.
Поэтика усадебного текста: миф, реальность, литература :
моногр. / О. А.  Гриневич. – Гродно : ГрГУ, 2022. – 143 с.
ISBN 978-985-582-494-8
В монографии рассматривается модель функционирования усадебного текста
русской литературы в диалоге разных художественных языков и семиотических систем – поэзии и прозы, вербального и визуального, художественного и документального. Представлены три этапа функционирования усадебного текста: риторический
(вторая половина XVIII – начало XIX века), классический (XIX – начало ХХ века) и
неклассический (после 1917 г.). Адресовано специалистам в области литературоведения, студентам и аспирантам.
Ил. 1; библиогр.: 200 назв.
УДК 82.0:82-1
ББК 83.0
ISBN 978-985-582-494-8
© Гриневич О. А., 2022
© Учреждение образования
   «Гродненский государственный университет
   имени Янки Купалы», 2022
Г85


ÂÂÅÄÅÍÈÅ
В современном литературоведении существует детально разработанная теория сверхтекстов, которая берет начало в исследованиях тартускомосковской семиотической школы. Созданная В. Н. Топоровым модель
петербургского текста включает совокупность формальных и содержательных признаков: биполярное мифологическое ядро (миф о творении и эсхатологический миф) порождает ряд значений, оформленных петербургским
«словарем», который «задает языковую и предметно-качественную парадигму, а поступая в распоряжение синтаксиса, словарные элементы заполняют имеющиеся схемы развертывания синтаксических структур, что уже
выводит к нарративным пред-мотивным построениям» [174, с. 27]. Семантическая структура петербургского текста строится на системе оппозиций,
организуемых вокруг «ядерной» антитезы «природа – культура». По этому
главному критерию природные образы противопоставляются рукотворным,
архитектурным; стихия – порядку, Москва – Петербургу, Восток – Западу.
Другим критерием выделения петербургского текста являются «способы
языкового кодирования» [174, с. 60]: В. Н. Топоров формирует «петербургский словарь» – семантические гнезда, которые составляют план выражения мифологического ядра петербургского текста, его «субстратные элементы» – климатические, метеорологические, ландшафтные, относящиеся к
материально-культурной и духовно-культурной сферам [174, с. 60–62].
В работах Ю. М. Лотмана акцентируется внимание на значимости
внешней или внутренней точки зрения в петербургском тексте («взгляд из
Европы» или «взгляд из России») [105, с. 37], что является коммуникативной проекцией семантической оппозиции «свое – чужое». Однако в целом
разработанная Ю. М. Лотманом и В. Н. Топоровым методология ориентирована на семантику петербургского текста – интерпретацию бинарных
оппозиций, мотивов и образов, которые, на наш взгляд, составляют только
часть (пусть и значимую) сверхтекстовой структуры. Внимание к семантической парадигме сверхтекста характерно для многочисленных исследований о других локальных текстах русской и зарубежной культуры, инициированных работами тартуско-московской школы, – московском [120;
155], крымском [109], венском [108], челябинском [161], пермском [1], флорентийском [118], римском [18; 38; 173], венецианском [158; 162] и т. д.
Интерес исследователей, главным образом, концентрируется на текстопорождающем локальном мифе, хронотопе, системе оппозиций, мотивнообразной системе.
Несмотря на несомненный эвристический потенциал модели Ю. М. Лотмана и В. Н. Топорова, к настоящему моменту она нуждается в существенном дополнении. Это обусловлено имманентными свойствами сверхтекста, который имеет знаковую природу и, следовательно, функцио
нирует в коммуникативном пространстве. Подход к сверхтексту, учитывающий его коммуникативное измерение, вписывается в актуальные направления современного литературоведения, предполагающие обращение к феномену диалога в разных его проявлениях.
В литературоведческих исследованиях диалогическое поле сверхтекста рассматривается в контексте теории интертекстуальности. Так, О. В. Зырянов обосновывает понятие ситуационного сверхтекста как рецептивного цикла, структурно-смыслового единства, формируемого на основе общих для творчества одного или нескольких поэтов тем, образов и внутренних циклов, объединенных вокруг лирической ситуации [71, с. 16–17]. Процесс репродуцирования сверхтекста рассматривается как образование «интертекстуального потомства» (А. К. Жолковский [65, с. 390]) в результате
творческого диалога. При реконструкции сверхтекстового ядра продуктивно
обращение к семантическому ореолу стихотворного метра, исследование
которого предпринято М. Л. Гаспаровым [41]. Лирическая ситуация обеспечивает, по О. В. Зырянову, целостность и воспроизводимость образномотивного кластера, лежащего в основе сверхтекста, в то время как интертекстуальный диалог является фактором его динамики.
Данная мысль нуждается в дополнении: не только интертекстуальный,
но и межсемиотический диалог способствует тому, что сверхтекст существует на протяжении длительных историко-культурных периодов и встраивается в изменяющиеся условия литературного процесса. Под межсемиотическим диалогом мы будем понимать взаимодействие между разными
художественными языками, составляющими сверхтекст, перевод с языка
поэзии на язык прозы, смысловой обмен между художественным и документальным повествовательными регистрами, взаимодействие между вербальным и визуальным планами выражения.
Чтобы определить, какое место межсемиотический диалог занимает в
структуре сверхтекста, нужно охарактеризовать его семиотическую модель.
Сверхтекст представляет собой семиосферу, структурированную по принципу «центр – периферия». В диахронии функционирование данной семиосферы подчиняется законам семиозиса и отражается на трех уровнях:
семантики, синтактики и прагматики. Семантика сверхтекста составляет
центр (ядро) семиосферы и представлена системой мифологем, мотивов,
образов и топосов, обеспечивающей непрерывность развития сверхтекста
на разных этапах литературного процесса. На уровне синтактики рассматриваются горизонтальные связи, отражающие законы сочетаемости элементов текста (например, сюжетная последовательность) и отношения
между знаком и контекстом его употребления. На уровне прагматики отражается динамика сверхтекста в коммуникативном поле, исследуется субъектная структура и межсемиотические связи (поэзии и прозы, вербального и
визуального, художественного и документального). Синтактика и прагма
тика – периферийные уровни семиосферы. С точки зрения диахронии,
сверхтекст проходит стадии зарождения, расцвета и угасания, таким образом, модель «ядро – периферия» распространяется и на хронологию его
развития. Таким образом, межсемиотический диалог является частью синтактики и прагматики сверхтекста и играет большую роль в процессе его
динамики.
Выбор усадебного текста русской литературы как материала исследования неслучаен. Два последних десятилетия не угасает интерес к феномену русской усадьбы, появляются многочисленные работы, посвященные разным периодам развития усадебного текста. Не утрачивает своей
значимости монография В. Г. Щукина «Миф дворянского гнезда. Геокультурологическое исследование по русской литературе» [195], в которой закладываются основы для семиотического рассмотрения усадебного текста:
описывается его семантическое ядро – миф об утраченном рае (или миф о
Золотом веке), мотивно-образная система, некоторые особенности коммуникативной структуры. Исследователь датирует функционирование усадебного текста русской литературы первой половиной 30-х гг. XIX в. – серединой 20-х гг. XX в., исходя из набора характеристик, присущих усадебной повести, среди которых: семантическая соотнесенность текста с мифологической основой, усадебный хронотоп (пространственно-временная
замкнутость, ощущение безмятежности и покоя на лоне природы), психологический параллелизм (когда душевное состояние героя соответствует
состоянию природы или контрастирует с ним), идиллико-элегическая жанровая модальность и монологизм авторского высказывания [195, с. 320].
Модель тургеневской усадебной повести В. Г. Щукина стала для исследователей усадебного текста не менее влиятельной, чем модель петербургского текста В. Н. Топорова, как теоретическая основа феномена сверхтекста. Как и в исследованиях других разновидностей сверхтекста, в работах, посвященных усадебному тексту, основным критерием отбора и принципом анализа текстов является семантический. В качестве теоретических установок данных исследований избираются концепция идиллического хронотопа М. М. Бахтина [23], а также исследования о культурном топосе locus amoenus1 (Э. Р. Курциус [199]), которые являются источниками
формирования мотивно-образной организации усадебного текста.
Наиболее последовательно семантическая структура усадебного сверхтекста представлена в работах М. В. Глазковой [45], В. А. Доманского,
О. Б. Кафановой, К. И. Шарафадиной [56], Л. И. Густовой [49; 50],
Т. М. Жапловой [59; 60], Е. П. Зыковой [70], А. Ю. Саркисовой [152]. Особого внимания в ряду семантических исследований феномена усадьбы заслуживают работы, рассматривающие усадьбу как важный компонент рус1 Возлюбленное место (лат.).


ской ментальности, что обусловливает возникновение таких понятий, как
«усадебный тип культуры» (Т. Ю. Колягина [88]), «усадебный металандшафт», «усадебный субъект», «микрокосм русской усадьбы» (Л. Н. Летягин [96]). В данное направление исследований вписывается монография
О. А. Богдановой, посвященная усадебному и дачному топосу в русской
литературе XIX–XXI вв. [28], в которой специфика русской усадебной культуры объясняется ее «тернарностью», образующей «“художественный перекресток”, где соединялись, взаимно обогащаясь, черты западноевропейского (входившего в дворянский кругозор) и национально-традиционного
(крестьянского) искусства» [28, с. 36].
Усадебный топос и усадебный текст являются ценным материалом для
исследований межсемиотического диалога, поскольку представляют собой пример синтеза искусств. Специфика усадебного топоса как феномена, соединяющего языки разных видов искусства (архитектуры, живописи, скульптуры, поэзии, театра), учитывается в работах Е. Е. Дмитриевой
и О. Н. Купцовой [54], О. С. Евангуловой [58], где усадьба рассматривается как пространство культурного диалога. Проблема перевода с визуального языка на вербальный отражается на коммуникативном уровне усадебного текста. Интермедиальную коммуникацию в усадебном тексте прослеживают Т. Смолярова на материале лирики Г. Р. Державина (в частности, главного его «усадебного» стихотворения «Евгению. Жизнь Званская»)
[160] и А. В. Марков на материале поэзии конца ХХ – начала XXI вв. [115;
116]. Внимание к данному аспекту «усадебных» исследований свидетельствует о потребности целостного осмысления роли и соотношения вербального и визуального языков в структуре сверхтекста на разных этапах
его развития. Не менее важным представляется обращение к проблеме художественного и документального начал в усадебном тексте, взаимодействия «жизни» и «литературы».
Структура данной книги соответствует основным этапам развития усадебного текста и разным формам его функционирования (поэзия – проза,
художественное – документальное). В первой главе внимание сосредоточено на усадебной поэзии XVIII–XXI вв., которая представлена тремя инвариантными моделями: риторической, классической (элегической) и неклассической (палимпсестной). Во второй главе рассматривается усадебная проза ХХ в. с точки зрения взаимодействия художественного и документального начал, а также взаимодействие поэтического и прозаического художественного языков усадебного текста в «гибридных» жанровых
формах (поэма, роман в стихах) на материале текстов современной литературы. Таким образом, устанавливается связь соответствующего этапа с
историко-литературной ситуацией, тенденциями литературного процесса,
что позволяет выявить закономерности в развитии сверхтекста, в которых
важную роль играет процесс межсемиотического диалога.


ÃËÀÂÀ 1.
ÓÑÀÄÅÁÍÀß ÏÎÝÇÈß ÊÀÊ ÑÂÅÐÕÒÅÊÑÒ:
ÝÒÀÏÛ È ÌÅÕÀÍÈÇÌÛ ÐÀÇÂÈÒÈß
1.1.  ÐÈÒÎÐÈ×ÅÑÊÀß ÌÎÄÅËÜ ÓÑÀÄÅÁÍÎÉ ÏÎÝÇÈÈ
1.1.1. ÑÅÌÀÍÒÈ×ÅÑÊÈÅ ÊÎÍÑÒÀÍÒÛ
ÐÈÒÎÐÈ×ÅÑÊÎÉ ÌÎÄÅËÈ
Сущность сверхтекста как литературного образования, ориентированного на воспроизводство канона, устойчивых формул и общих мест, вписывается в «универсалистско-дедуктивные тенденции» [170, с. 119] рефлективного традиционализма [2] (эйдетической поэтики [170]), что делает
закономерным его формирование на данной стадии поэтики2.
Семантика сверхтекста воплощает наиболее важные для той или иной
культуры явления и процессы. Жизнеспособность самого феномена усадебной поэзии в литературе Нового времени объясняется тем, что она, «в
отличие от формальной эклоги или пасторальной лирики, изображает идеалы “золотого века” не в условных стилизованных образах пастухов и пастушек, сатиров и нимф, а воспроизводя конкретные реалии жизни дворянской усадьбы» [70, с. 58]. К этому следует добавить, что одной из доминант русской культуры XVIII в. было усвоение европейского культурного опыта, а усадебная поэзия явилась одним из слагаемых «культурного
импорта» [84]. Поэтический усадебный канон предполагает, с одной стороны, апелляцию к прецедентным культурным феноменам – античной традиции (Гораций, Сенека, Анакреонт) и европейскому сентиментализму
(Ж.-Ж. Руссо, С. Гесснер, Т. Грей, Дж. Томсон), с другой стороны, непосредственную связь с повседневными жизненными практиками. Таким образом, специфика усадебного текста заключается в его двойной интенциональности – направленности на отображение усадебной жизни (референциальный аспект) и на работу с культурной традицией, разработку нового
художественного языка (металитературный аспект).
В самом общем смысле семантика усадебного текста связана с поисками блаженства, идеалом бытия, постигаемым «через поэзию Горация,
философские письма Сенеки и Плиния Младшего и т. п.», который «формировал “философию сельской жизни” в сознании российского дворяни2 Этапы функционирования сверхтекста соотносятся со стадиями развития поэтики,
охарактеризованными С. С. Аверинцевым [2], С. Н. Бройтманом [170], В. И. Тюпой [180].
Стадии рефлективного традиционализма [2], или эйдетической поэтики [170], соответствует риторическая модель сверхтекста; на стадии эстетического креативизма [2] (художественной модальности [170]) формируется классическая модель; на стадии постсимволизма [183]
(неклассическая парадигма художественности [32; 170]) – палимпсестная (неклассическая)
модель.


на и претворялся в эстетическую парадигму» [50, с. 9]. Этот идеал включает в себя аксиологические доминанты «средних» жанров в нормативной
эстетике классицизма: «радости частной жизни человека – гармония с самим собой и миром вокруг, любовь семейное счастье, дружба, здоровье,
возможность наслаждаться земными благами, наконец, радость творческого труда» [9]. Е. П. Зыкова перечисляет мотивы «Георгик» Вергилия,
которые были востребованы русской усадебной поэзией: «сезонные хозяйственные работы, сельские пейзажи в разные времена года, плодородие и “некупленная провизия”, счастье сельской жизни, возвращенный
золотой век, размышления об историческом прошлом, охота, сельские боги,
неприязнь к большому богатству и помпезной архитектуре, наконец, тема
поэта» [70, с. 58].
Мифологический комплекс на стадии рефлективного традиционализма эксплицирован в мотивно-образной структуре сверхтекста. Образы Рая,
Аркадии, Золотого века появляются как прецедентные имена, придающие
значимость пространству, которое с ними сопоставлено. Основу семантической парадигмы риторической модели сверхтекста, объединяющей все
его варианты на данном этапе, составляет система топосов.
В этот период топос выступает преимущественно в своей риторической функции, то есть фигурирует не только и не столько как элемент пространственной организации текста, сколько как риторическое «общее место», аргумент в цепочке рассуждения. Топос в этом значении сближается с
риторико-тематическими блоками, которые выделяет Ю. К. Щеглов в структуре стихотворной сатиры А. Д. Кантемира. Исследователь вводит понятия поэтико-риторических и тематических концептов, которые «представляют собой более или менее обобщенные фигуры (инварианты, полуфабрикаты), в различных воплощениях и преломлениях повторяющиеся в
истории литературного, риторического и экспрессивно-разговорного дискурса» [194, с. 8]. Таким образом, элементы риторики неотделимы от семантических компонентов сверхтекстовой организации.
Топос в риторической модели имеет дуальную структуру. Дескриптивный (описательный) компонент топоса апеллирует к пространственной
организации сверхтекста (дом, сад, элементы пейзажа). Дескриптивный
компонент ярко выражен в топосах реки, простой трапезы, locus amoenus.
На стадии рефлективного традиционализма к дескриптивной части топоса примыкает устойчивое ассоциативное значение. Например, топос сада
по принципу синекдохи связан с гармонически организованным мирозданием, космосом, из чего следует сопутствующий этому топосу барочноэмблематический комплекс значений. Прескриптивный (вербально-аналитический) компонент включает «готовые» аргументы в риторическом развертывании темы. В случае усадебной поэзии это, главным образом, тема
выбора (городского или сельского образа жизни, воинской славы или твор
чества, суеты или покоя и т. д.), которая обрастает собственным риторическим инструментарием. Такой компонент преобладает в топосах Фортуны, умеренности (довольства малым), изобилия, уединения, благодарности Творцу и др. Таким образом, топос в риторической модели актуализируется посредством двойного кодирования, когда понятийный компонент
объясняется (репрезентируется) с помощью визуального. Например, топосы изобилия и некупленной провизии иллюстрируются натюрмортами,
описаниями трапезы: «Багряна ветчина, зелены щи с желтком, / Румяножелт пирог, сыр белый, раки красны, / Что смоль, янтарь  икра, и с голубым пером / Там щука пестрая: прекрасны! / Прекрасны потому, что взор
манят мой, вкус; / Но не обилием иль чуждых стран приправой, / А что
опрятно всё и представляет Русь: / Припас домашний, свежий, здравый»
(Г. Р. Державин [53, с. 329]).
Рассмотрим, какую роль в системе топики сверхтекста играют отдельные топосы. Ядро усадебной топики XVIII в. представляет топос locus
amoenus, описанный Э. Р. Курциусом [199]. По словам В. Кайзера, «готовый ландшафтный сценарий протянулся через столетия, к нему относятся
определенные кулисы: луга, ручьи, легкие дуновения, птичье пение и т. п.
Без знания традиции этого топоса, который порой становится настоящим
мотивом, особенно в лирике XVII века, все исследования, которые из таких сцен хотели вывести чувство природы того или иного поэта, повисают
в воздухе» [169, с. 150]. Основное значение этого топоса – воздействие
идеального пейзажа на все органы чувств: «Тут птицы слух его пронзают /
Приятным пением своим, / Зефиры тихо повевают, / Верхи дерев шумят
над ним. // Ручьи прозрачных вод крутятся, / Долины все в его глазах, /
Луга цветами тут красятся, / Зверей наполнено в лесах» (С. В. Нарышкин
[156, с. 50]); Различных трав множество, благовонны крины / Там с прочими цветами растут под ногами. / Страна вдали покрыта темными лесами; /
Другая вся отверзта, где стада пасутся / И по лугам зеленым источники
вьются (А. Д. Кантемир [78, с. 271]); Быстрые текут между тем речки; /
Сладко птички по лесам поют, / Трубят звонко пастухи в рожечки, / С гор
ключи струю гремящу льют (В. К. Тредиаковский [175, с. 247]).
Перевод репрезентаций «возлюбленного места» из настоящего времени
в прошедшее приводит к появлению комплекса топосов, примыкающих к
locus amoenus, – Золотой век, первые дни творения (Рая, Эдема). Для них
характерна отягощенность морально-дидактической семантикой – рассуждениями об утраченном в современности нравственном идеале, к которому
приближается сельский житель: «Счастлив! в мире без сует живущий, / Как
в златый век, да и без врагов; / Плугом отчески поля орющий, / А к тому ж
без всяких и долгов» (В. К. Тредиаковский [175, с. 246]); «Такие дни текли
вселенныя в начале, / Когда не ведали обманов, ни вражды, / Никто не странствовал знакомой сени дале / И всяк возделывал отечески бразды. / Не заб
луждались их смиренные желанья / В исканье пагубных сокровищ и честей, / И связи родственны, и нежны воздыханья, / И нужда добрым быть
спасали от страстей» (М. Н. Муравьев [121, с. 194]).
В семантическую группу топосов, очерчивающих круг бедствий, которых избежал сельский житель, входят топосы войны, Фортуны, рока. В
их структуру включаются «готовые» эмблематические смыслы – визуальные, мифологические, акустические ассоциации. Например, топос Фортуны олицетворяет превратности судьбы, противопоставленные беззаботной сельской жизни («Я истинно, мой друг, уверен, / Что ежели на нас
Фортуны фаворит / (В котором сердце бы не вовсе зачерствело) / В Никольском поглядит, / Как, песенкой свое дневное кончив дело, / Сберемся
отдохнуть мы в летний вечерок / Под липку на лужок, / Домашним бытом
окруженны, / Здоровой кучкою детей, / Веселой шайкою нас любящих
людей; / Он скажет: “Как они блаженны, / А их удача не кружит! / Мое
вертится все, их счастие лежит. / У счастья своего с заботами моими / Стоять я должен на часах; / Как Лыска добрая, их счастие за ними / Гоняется
во всех местах, / Усталости не знает, / Работает и припевает”», Н. А. Львов
[156, с. 67]), топос войны, как правило, метонимизируется в звуковых образах трубы, барабана, свиста пуль («По барабану встать не тщится, / И
свист его пуль не страшит. / Пролить тот крови не стремится, / И в ней
пронзен он не лежит», С. В. Нарышкин [156, с. 49]; «Не слава, о мой друг,
не шум оружий бранных, / Жизнь сельская зовет согласия мои, / В долинах, муравой цветущею устланных, / Где Лухта льет тебе прозрачные струи.
/ Где ты из терема, куда ни кинешь взоры, / Повсюду мирное свое владенье
зришь», М. Н. Муравьев [121, с. 194]).
Оттенки в развитии усадебной темы обусловлены отношениями внутри оппозиции частное (приватное) – государственное (публичное). В Западной Европе на границе Средневековья и Нового времени происходит
разграничение частной и публичной сфер. Как отмечает Ф. Арьес, «в Средние века – как и при любом другом укладе, где государство по своей слабости играет скорее символическую роль, – жизнь каждого человека зависит
от коллективной солидарности, от вождей, которые обеспечивают ему относительную безопасность. У человека нет ничего – включая его тело, –
что время от времени не находилось бы под угрозой, и лишь зависимость
от других гарантирует выживание» [77, с. 23]. В конце XVII – начале
XVIII вв. происходит «отчетливая деприватизация публичной сферы и общественные цели уже не смешиваются с личными интересами или состояниями. С этого момента частное пространство становится практически
закрытым и, во всяком случае, полностью отделенным от общественных
обязанностей и вполне автономным» [77, с. 25]. В России формирование
приватной сферы происходит в XVIII в., что отражается на структуре усадебного текста.