Книжная полка Сохранить
Размер шрифта:
А
А
А
|  Шрифт:
Arial
Times
|  Интервал:
Стандартный
Средний
Большой
|  Цвет сайта:
Ц
Ц
Ц
Ц
Ц

Инициация как проблема в литературе XX-XXI вв.

Покупка
Новинка
Основная коллекция
Артикул: 897111.01.99
Издание посвящено проблемам инициации и её отражению в литературе. Рекомендовано широкому кругу.
Инициация как проблема в литературе XX-XXI вв. : монография / А. С. Смирнов, О. А. Нагель, О. П. Безлепкина-Чернякевич [и др.] ; под науч. ред. Т. Е. Автухович. - Гродно : ГрГУ им. Янки Купалы, 2024. - 156 с. - ISBN 978-985-582-664-5. - Текст : электронный. - URL: https://znanium.ru/catalog/product/2287026 (дата обращения: 20.11.2026). – Режим доступа: по подписке.
Фрагмент текстового слоя документа размещен для индексирующих роботов

УДК 821.161.1"19/20"
ББК 83.0
        И64
Рекомендовано Советом филологического факультета
учреждения образования
«Гродненский государственный университет имени Янки Купалы»
Авторы:
А. С. Смирнов, О. А. Нагель, О. П. Безлепкина-Чернякевич,
Е. М. Лепишева, Т. Е. Автухович
Под научной редакцией
доктора филологических наук, профессора Т. Е. Автухович
Рецензенты:
Камлюк-Ярошенко Л. В., кандидат филологических наук, доцент,
доцент кафедры русской литературы
Белорусского государственного университета;
Олешкевич Т. А., кандидат филологических наук, доцент,
доцент кафедры белорусской филологии
учреждения образования
«Гродненский государственный университет имени Янки Купалы»
При оформлении обложки использовались иллюстрации
электронных ресурсов открытого доступа
Инициация как проблема в литературе XX–XXI вв. : моногр. /
А. С. Смирнов [и др.] ; под науч. ред. Т. Е. Автухович. – Гродно :
ГрГУ, 2024. – 155 с.
ISBN 978-985-582-664-5
Издание посвящено проблемам инициации и её отражению в литературе. Рекомендовано широкому кругу читателей.
Библиогр.: 124 назв.
УДК 821.161.1"19/20"
ББК 83.0
© Смирнов А. С., Нагель О. А.,
    Безлепкина-Чернякевич О. П., Лепишева Е. М.,
    Автухович Т. Е., 2024
© Учреждение образования
«Гродненский государственный университет
имени Янки Купалы», 2024
ISBN 978-985-582-664-5
И64


«Принципиальная схема» инициации включает в себя ограниченный набор фундаментальных этапов: «сегрегация – отделение
посвящаемого от старого окружения и разрыв с прошлой жизнью;
транзиция (лиминация) – промежуточное состояние, реализующее
само посвящение; инкорпорация (агрегация) – последующее включение индивида в жизнь общества в новом качестве» [8, с. 267].
Такое соотношение индивидуального и родового отложилось в
ритуально-мифологической схеме обряда посвящения, усвоенной
в сфере словесного художественного творчества сначала фольклорной волшебной сказкой (В. Я. Пропп), а затем и собственно литературными жанрами. Однако в начале ХХ века реалистическое
представление о типическом человеке и/в типических обстоятельствах (согласно известной формуле Фр. Энгельса) сменяется пониманием того, что, по словам Х. Ортеги-и-Гассета, «одна и та же
реальность, рассматриваемая с разных точек зрения, расщепляется на множество отличных друг от друга реальностей. <…> Все
эти реальности равноценны, каждая подлинна с соответствующей
точки зрения» [5, с. 226]. Иными словами, на глобальном уровне
происходил распад образа прежде единого мира и, в частности,
социального мира, органичной частью которого через различные
ритуалы посвящения становился человек, а проблематизация конечной цели инициации проблематизировала и ее саму. Аксиологический центр тяжести в оппозиции «социум – индивид» очевидно сдвигался в сторону последнего.
Позицию Ортеги-и-Гассета относительно множественности
индивидуальных реальностей, на которые распадалась прежде понимаемая как универсальная реальность мира, разделял и последовательно развивал К. Г. Юнг. «Отличительной чертой реальных
фактов является их индивидуальность. Если называть вещи своими именами, можно утверждать, что реальность состоит из одних
исключений и что, соответственно, абсолютная реальность преимущественно иррегулярна» [10, с. 11].


Однако здесь гораздо более важно то, что К. Г. Юнг сделал следующий логичный шаг, признав вслед за единичностью действительности индивида принципиальную единичность и уникальность
самого индивида, не могущего sui generis быть по-настоящему понятым (и описанным) через систему научных категорий общего
характера. «Нет и не может быть никакого знания о себе, основанного на теоретических предположениях, ибо объектом этого знания является индивид – относительное исключение и воплощение
иррегулярности. Следовательно, индивида характеризует не универсальное и стандартное, а, скорее, уникальное. Посему его следует понимать не как типичную, повторяющуюся единицу, а как
нечто неповторимое и единственное в своем роде, заведомо не поддающееся познанию и не сравнимое ни с чем другим. <…> Если я
хочу понять индивида, я обязан отбросить все научные знания о
среднестатистическом представителе человечества, отказаться от
всех теорий. <…> Чтобы понять человека необходим свободный
и открытый разум, тогда как любые знания о человеке, равно как и
любые представления о сущности человеческой природы, предполагают самые разные сведения о человечестве в целом» (курсив
К. Г. Юнга. – А. С.) [10, с. 11–12].
Конвергентно – с иных позиций, но с теми же конечными выводами – природу и сложную диалектику единично-личного, личностного, реализуемого в поступке бытия человека и его проекций
в разнообразные сферы отвлеченного теоретического знания, так
или иначе в силу своей специфики, отменяющие уникальную единичность человека и подводящие его под общие схемы, охарактеризовал М. М. Бахтин в раннем незавершенном трактате «К философии поступка» (1920). Раскрывая феноменологию социального
бытия личности, Бахтин пишет: «Встают друг против друга два
мира, абсолютно не сообщающиеся и не проницаемые друг для
друга; мир культуры и мир жизни, единственный мир, в котором
мы творим, познаем, созерцаем, живем и умираем; мир, в котором
объективируется акт нашей деятельности, и мир, в котором этот
акт единожды действительно протекает, свершается. Акт нашей
деятельности, нашего переживания, как двуликий Янус, глядит в
разные стороны; в объективное единство культурной области и в
неповторимую единственность переживаемой жизни» (здесь и да
лее в цитатах из работы Бахтина сохранены авторская и редакторская орфография и пунктуация. – А. С.) [1, с. 7]. «В мир построений теоретического сознания в отвлечении от ответственно-индивидуального исторического акта я не могу включить себя действительного и свою жизнь, как момент его, что необходимо, если это
весь мир, все бытие… Мы оказались бы там определенными, предопределенными, прошлыми <?> и завершенными, существенно
не живущими; мы отбросили бы себя из жизни, как ответственного рискованного открытого становления-поступка, в индифферентное, принципиально готовое и завершенное теоретическое бытие…
Ясно, что это можно сделать лишь при условии отвлечения от абсолютно произвольного (ответственно-произвольного), абсолютно
нового, творимого, предстоящего в поступке, т. е. от того именно,
чем жив поступок. Никакая практическая ориентация моей жизни
в теоретическом мире не-возможна, в нем нельзя жить, ответственно
поступать, в нем я не нужен, в нем меня принципиально нет. Теоретический мир получен в принципиальном отвлечении от факта
моего единственного бытия и нравственного смысла этого факта,
“как если бы меня не было”» [1, с. 12–13].
Таким образом, по Бахтину, как ни парадоксально, но социальное значение человека не нуждается в самом человеке. Извлекая
из его поступка, жизни, из него самого общезначимый теоретически-отвлеченный смысл, мир науки или культуры отбрасывает именно то, что составляет ценность для человека, который живет не в
теоретически-отвлеченном мире общностей и закономерностей, а
именно в единичном здесь-и-сейчас бытии.
Но если социум в теоретическом осмыслении отвергал индивидуальность человека, то и человек платил социуму той же монетой, обнаруживая принципиально новые семантические оттенки в
устоявшихся коллективных практиках социализации. «В аналитической психологии К. Г. Юнга и его школы в соответствии с инициацией находится процесс индивидуации. В этом случае представляется вероятным наличие конфликта между Эго и идентичностью, причиной чего обычно является или неправильная социализация героя, или тотальный кризис контекста. Привычный социальный контекст в данном случае является скорее помехой для индивидуации личности» [9, с. 34].


Европейская литература первой половины ХХ века дает целый
ряд произведений, предметом целенаправленного анализа и представления в которых становятся девиантные формы инициации с
общим для них признаком авторской деструкции ритуально-мифологической схемы классического образца. Самым известным из
такого рода произведений, вероятно, является «роман о посвящении в таинства (initiation story)» [3, с. 167] «Волшебная гора»
Т. Манна, инициируемого на протяжении семи лет героя которого
автор в финале демонстративно покидает «не для совершения брака, как это предполагается после инициации, а для возможной гибели на войне» [6, с. 59]. И хотя индивидуация Ганса Касторпа в
романе очевидно не является авторской сверхзадачей, отход Манна от канонической схемы посвящения показателен.
Аналогичный по авторской интенции образец разрушения инициационной схемы представляет собой «Пигмалион» Дж. Б. Шоу
с тем отличием, что пассивный («несложное по составу вещество»
[3, с. 165]) герой мужского пола Т. Манна сменяется представительницей женского пола, активно отвергающей отведенную ей ритуалом посвящения [7, с. 96–99] роль. Кроме гендерных и функциональных трансформаций центрального персонажа, в «Пигмалионе» усложняется и сама схема инициации, финалом которой становится категорический отказ Элизы не только от ритуально предопределенной социализации (место продавщицы или владелицы
цветочного магазина), но и от приятия не предусмотренного классической инициацией «биологического» жребия (замужество). Подлинным смыслом столь неканонически финализируемой Шоу инициации Элизы становится осознание ею своей человеческой значимости и личностности, экзистенциально свободной от какой-либо
надындивидуальной обусловленности. Не случайно, брак и социализация Элизы, ожидаемые читателями / зрителями «Пигмалиона» под гипнотическим воздействием сказочного канона (и сама
трансформация Элизы из цветочницы в «герцогиню», и обстоятельства и детали начала 4 действия недвусмысленно отсылают к «Золушке» Ш. Перро), реализуются, во-первых, за пределами пьесы
(в послесловии Шоу к ней) и, во-вторых, в откровенно издевательской форме, выдающей очевидную авторскую иронию. Элиза ста
новится женой не профессора Хиггинса, а недотепы Фредди, и
владелицей не романтичного цветочного магазина, а подчеркнуто
бытовой зеленной лавки.
Альтернативный для Элизы вариант канонической инициации,
должный подчеркнуть эксцентричность ее собственной, представлен в, на первый взгляд, периферийном образе Альфреда Дулиттла –
отца Элизы, аналогично своей дочери – Золушке, преобразующегося из подчеркнуто асоциального мусорщика в джентльмена и из
закоренелого холостяка в человека, впервые в жизни идущего под
венец (с шестой по счету мачехой дочери).
Бывший мусорщик реализует и «биологический» (женитьба на
царской дочери), и «социальный» (получение половины царства в
придачу) традиционные финалы волшебной сказки. Однако такая
полная реализация сказочного (ритуально-мифологического) идеала против ожидаемого в соответствии со сказочным же каноном
оптимизма вызывает горькие стенания героя (очевидно разделяемые сочувствующим ему автором) по поводу утраченной свободы и самости вследствие вынужденной инкорпорации в «буржуазное» общество («delivered me into the hands of middle class morality
<…> respectability has broke all the spirit out of her (здесь имеется в
виду столь же деморализованная новоявленная супруга мусорщика-джентльмена. – А. С.)» [11]).
Атипичная инициация Элизы Дулиттл сближает ее с женскими
литературными образами, например, Друзиллы из «Запаха вербены» У. Фолкнера и Шурочки из «Поединка» А. И. Куприна, создатели которых инициируют своих героинь по биологически и социально антагонистическому им мужскому типу. Возможной историко-культурной причиной переноса гендерно-ориентированной модели мужской инициации на персонажей-женщин были уже очевидные к тому времени изменения социальной роли и поведения
женщин в первой половине ХХ века. Расширение спектра доступных для женщин профессий наряду с освоением ими прежде исключительно «мужских» (вследствие понятного сокращения числа работников-мужчин после сражений Первой мировой войны) и
все более возрастающее вовлечение женщин в сферу экономики
приводили к пересмотру традиционного исключительно биологи
ческого «предназначения» женщины, силою обстоятельств вовлекаемой в маскулинный социум, что естественно, установившимися в нем способами, применяемыми до этого по отношению к подросткам мужского пола. Т. Г. Шкурина справедливо указывает, что
«некоторые исследователи рассматривают женские обряды (инициации. – А. С.) с точки зрения гендерной пристрастности, <…>
мужские обряды представлены как норма, относительно которой
измеряются женские» [9, с. 34]. Следует отметить, что и в пьесе
Шоу оба сценария предполагаемой постинициационной жизни
Элизы (должность в цветочном магазине и замужество) неоднократно и именно в такой парной связке озвучиваются как вожделенные и не предполагающие никаких альтернатив именно мужчиной-инициатором профессором Хиггинсом.
В отличие от Шоу, Фолкнер и Куприн противопоставляют несостоявшуюся «естественную» биологическую инициацию своих
героинь вынужденной / насильственной социализации, превращающей неофиток-женщин в самых радикальных апологеток усвоенных ими ценностей мужского (в каждом случае военного) коллектива. Вместо замужества (естественной биологической инициации) Друзилла отправляется на войну, где за пять лет пребывания
солдатом усваивает (вынужденная социализация) специально оговариваемые автором мужские черты внешности (короткая стрижка и предпочтение солдатских брюк женскому платью), бытового
поведения (посадка в седле по-мужски, а не по-женски; заимствованное от мужа-военного презрение к традиционному женскому
занятию – уходу за растениями в саду) и морали (требование от
пасынка Баярда неукоснительного исполнения ритуала кровной
мести за убитого отца). Купринская Шурочка – всего лишь жена
гарнизонного офицера – подготовлена к вступительным экзаменам
в военную академию лучше своего мужа и является горячей сторонницей кровопролитных дуэлей, все более теряющих былую
популярность среди «профессиональных» офицеров.
Очевидно, что целью и американского, и русского авторов является не только и не столько представление травматического жизненного опыта героинь (очевидное у Фолкнера и почти отсутствующее у Куприна), но, в первую очередь, развенчание ложной (в


глазах авторов) аксиологии мужского социума, последовательное
утверждение которой и строгое следование кодексу поведения мужчин новообращенными женщинами закономерным финалом предполагает насильственную смерть (гибель-убийство Ромашова на
срежиссированной Шурочкой дуэли; категорическое неприятие
Друзиллой отказа Баярда застрелить убийцу отца).
Антиподом Друзиллы в рассказе Фолкнера выступает Баярд,
выбравший между «гуманистической» женской (отказаться от мести, спрятавшись на весь день на сеновале, дав возможность убийце отца бежать из города и сохранить, таким образом, свою и его
жизнь) и «инициационной» мужской (прийти безоружным к убийце отца, выдержать провокационные выстрелы в себя, но не стрелять в ответ) моделями поведения вторую. Однако прохождение
через смертельное испытание оказывается всего лишь внешним,
поверхностным соблюдением ритуальной схемы, поскольку отнюдь не означает интеграции героя в сообщество «южных джентльменов». Напротив, успешно пройти инициационные испытания необходимо Баярду, чтобы, избежав обвинений в трусости
(и одновременной дискредитации ценного для героя и автора
«женского» / новозаветного гуманизма) и став полноценным участником этого сообщества, получить право на авторитетное критическое высказывание в адрес его ценностных устоев. Демонстративный внеритуальный отказ Баярда от его частной мести как
раз и запускает процесс метанойи у персонажей рассказа – биологических мужчин – сторонников «кодекса южного джентльмена», в противовес инициированной по мужскому типу биологической женщины Друзиллы, сохраняющей верность этому губительному и изначально – от природы – чуждому, но – цивилизационно – навязанному ей кодексу.
Таким образом, оба героя-антагониста фолкнеровского рассказа проводятся автором через инициационные испытания, далекие от классического образца, с единственной общей целью –
продемонстрировать невозможность руководствоваться в полной
нюансов и вечно изменяющейся современной жизни ритуальными формулами и схемами, восходящими к ветхозаветной морали,
полностью растворяющей индивида в аксиологических приори
тетах коллективного этоса. Одна из составляющих художественной идеи фолкнеровского рассказа – признание приоритета индивидуального гуманистического этоса перед соблазнительной,
авторитетной, традиционной, но несущей смерть коллективной
моралью, сформированной Гражданской войной 1861–1865 годов,
лишающей страну всяких перспектив и потому нуждающейся в
осознанной отмене.
Еще одной девиантной формой следует признать вариант инициации, представленный в рассказе Р. Киплинга «Барабанщики
“Передового и Тыльного”» и в «Сказке о Мальчише-Кибальчише»
А. П. Гайдара, являющейся вставным эпизодом и смысловым центром повести «Военная тайна», само название которой выводит
именно «Сказку…» на авансцену повествования, не имеющего, за
вычетом «Сказки…», никакого отношения ни к войне, ни к тайне
(пресловутую «военную тайну» стремились выведать «буржуины»
у Мальчиша-Кибальчиша).
У Киплинга и Гайдара, в отличие от Фолкнера и Куприна, аксиологический центр тяжести в оппозиции индивидуального и родового / коллективного очевидно смещается (возвращается?) в сторону последнего. Однако и в этом, на первый взгляд, каноническом случае нельзя не заметить подспудного воздействия культурных трендов эпохи.
Переход от «детского» состояния ко «взрослому» в ритуале
знаменовался временной «смертью» инициируемого: согласно
В. Я. Проппу, «почти повсеместно обряд посвящения включает мимическое представление смерти и воскресенья посвящаемого» [4,
с. 269]. «Смерть» посвящаемого была необходимой, так как означала уничтожение прежнего, «доинициационного» человека, и она же
по определению обязана была быть символической, так как телеологическим центром обряда было последующее «воскресение» посвящаемого, наделенного теперь новыми качествами. В. Я. Пропп
указывает самые разные формы обрядовой «смерти» посвящаемого
(заместительное убийство раба или военнопленного; нанесение болезненных, но не смертельных ранений; разрубание на куски изображений инициируемого и т. д. [4, с. 266–282]). Между тем, и Киплинг, и Гайдар заменяют символическую смерть своих посвящае