Книжная полка Сохранить
Размер шрифта:
А
А
А
|  Шрифт:
Arial
Times
|  Интервал:
Стандартный
Средний
Большой
|  Цвет сайта:
Ц
Ц
Ц
Ц
Ц

Дневники Льва Толстого

Покупка
Новинка
Артикул: 448815.04.99
Доступ онлайн
520 ₽
В корзину
Впервые публикуется курс лекций, прочитанный на философском факультете МГУ в осенний семестр 2000-го и в весенний семестр 2001 года. Предисловие О. С. Седаковой. "Дневники Толстого и его записные книжки это вспышки озарений, и как человек чтобы быстро что-то записать хватает карандаш, гвоздь, так Толстой первые подвернувшиеся слова. Понятийный разбор этих записей даст нуль, единственный шанс - увидеть искру, всегда одну, которая ему осветила тьму и тут же погасла... В основании всего, в разуме бытия, живого и он уверен что неживого тоже, он видит любовь и поэзию. Эти две вещи сумасшедшие, нерасчетливые, жертвенные, непредвиденные. Жизнь идет от них".
Бибихин, В. В. Дневники Льва Толстого : художественная литература / В. В. Бибихин ; вступ. ст. О. А. Седаковой. – Санкт-Петербург : Издательство Ивана Лимбаха, 2025. - 480 с. – ISBN 978-5-89059-571-3. - Текст : электронный. - URL: https://znanium.ru/catalog/product/2285411 (дата обращения: 19.11.2026). – Режим доступа: по подписке.
Фрагмент текстового слоя документа размещен для индексирующих роботов
В. В. БИБИХИН




В. В. БИБИХИН
дневники
Льва Толстого
Издательство Ивана Лимбаха
Санкт-Петербург
2025
Издание третье, дополненное


Переиздание курса лекций, прочитанного В. В. Бибихиным на философском факультете МГУ в осенний семестр 
2000 и в весенний семестр 2001 года.
«Дневники Толстого и его записные книжки это вспышки озарений, и как человек чтобы быстро что-то записать 
хватает карандаш, гвоздь, так Толстой первые подвернувшиеся слова. Понятийный разбор этих записей даст нуль, 
единственный шанс — увидеть искру, всегда одну, которая ему осветила тьму и тут же погасла <…> В основании 
всего, в разуме бытия, живого и он уверен что неживого 
тоже, он видит любовь и поэзию. Эти две вещи сумасшедшие, нерасчетливые, жертвенные, непредвиденные. 
Жизнь идет от них».
Текст публикуется в авторской редакции 
УДК 1 (470) (091) + 82-1
 ББК 87.3 (2) 6+83
      Б 59
Бибихин В. В. Дневники Льва Толстого. Изд. 3-е, доп. / 
Вступ. ст. О. А. Седаковой. — СПб.: Издательство Ивана 
Лимбаха, 2025. — 480 с.
ISBN  978-5-89059-571-3
© В. В. Бибихин (наследники), 2025
© О. А. Седакова, вступительная статья, 2012
© Н. А. Теплов, оформление обложки, 2023
© Издательство Ивана Лимбаха, 2025
Б 59
Подготовка к публикации
О. Е. Лебедевой и С. Ю. Невзорова


Все люди закупорены, и это ужасно.
Л. Н. Толстой
Записи лекций В. В. Бибихина о дневниках Льва Толстого в настоящем издании впервые увидят свет. Я надеюсь, что это событие будет оценено. Ни в отечественной, ни в мировой литературе о Толстом ничего 
похожего не говорилось. Существует справедливое 
предположение, что вся русская мысль конца XIX–
XX веков (которую называют также русской религиозной мыслью) возникла из Ф. М. Достоевского и вокруг него. И не только русская мысль («достоевская» 
линия в советской России была официально пресечена и исподволь продолжалась в работах М. М. Бахтина). Достоевскому-мыслителю чувствуют себя обязанными европейские философы и богословы. То, что 
в нашей словесности есть еще один, не менее мощный 
источник новой мысли — Лев Толстой, — по существу, 
не открыто. Для широкого читателя Толстой остается 
«великим художником» и прямолинейным «моралистом», проповедником «опрощения» и «нового христианства», в котором обычно видят рационалистскую 
и моралистскую редукцию ортодоксального учения1. 
Ни та ни другая ипостась Толстого как будто не требуют 
1	Стоит сравнить с такой дневниковой записью: «Есть правда личная и общая. Общая только 2 × 2 = 4. Личная — художество! 
Христианство. Оно всё художество» (17.2.1858).
ВЕСТЬ ЛЬВА ТОЛСТОГО
Вступительные замечания к курсу  
В. В. Бибихина «Дневники Льва Толстого»


философской герменевтики. В своих великолепных 
лекциях о Прусте М. Мамардашвили решительно замечает, что Лев Толстой не дает материала для такого, 
философского, чтения, как Пруст. Это утверждение 
тем более странно, что как раз в художественной мысли Марселя Пруста и Льва Толстого есть точки глубочайшего схождения, которые можно упустить из виду, 
только если видеть в Толстом исключительно «наивного реалиста большого стиля». Как же не заметить 
в Толстом, в самом центре Толстого ту же феноменологию озарений, которой занят Пруст? Мамардашвили 
называет эти вспышки нового смысла и «новой растроганности» в Прусте «епифаниями»: они заключаются во внезапном явлении в себе некоего «другого 
Я», не индивидуального в привычном смысле, бессмертного, благоволящего ко всему и невыразимо счастливого, которое, по словам Пруста, «одно должно было бы 
писать мои книги». В связи с Львом Толстым В. В. Бибихин описывает похожий феномен как «выход из 
метрики» (об этом дальше) или «возвращение в себя 
неизвестного»: «Здесь любовь совпадает с ранним 
удивлением и уже не может кончиться»2. Вот один пример толстовских наблюдений над «другим Я» с комментарием Бибихина: 
«21 Июля 1870. Все теории философии (новой от 
Картезиуса) носят ошибку, состоящую в том, что 
признают одно сознание себя индивидуума (т[ак] 
н[азываемого] субъекта), тогда как сознание — именно сознание всего мира, т[ак] н[азываемого] объекта, 
так же несомненно. — 
Человек сознает себя, как весь мир, неиндивидуально, и сознает себя, как человека индивидуума […]»
«Между этими двумя сознаниями, — говорит Бибихин, — та большая несимметричность, что для первого, 
2	Цитаты из текста лекций даются без указания страниц.


индивидуального, в социуме есть принятая система 
координат, отчетливое расписание (в конституции, 
праве, медицине, системе социального обеспечения), 
а для второго, общего сознания мира, вовсе ничего вроде принятой системы координат и расписания нет, 
и люди каждый раз удивляются, когда буквально спотыкаются о то, что сознание (ощущение, настроение) мира, беспризорное и несанкционированное, это 
реальность, в толпе, на войне, в семье, в умирании 
более сильная, чем культивируемое сознание индивидуальности». Где еще «эта реальность более сильная»? 
Во вдохновении, в любви, в поэзии. В моменте веры 
(как это описано в «Исповеди»). Эту реальность переживает сам Толстой, ее переживают его герои (осознавая это, как Пьер Безухов в плену у французов, или 
безотчетно, как Наташа Ростова на охоте у дядюшки). 
Об этой реальности «другого себя», «себя неведомого», 
того себя, которое есть мир и для которого «быть и испытывать счастье одно и то же», повествуют и Пруст, 
и Толстой. М. К. Трофимова, великий знаток и переводчик древних гностических текстов, видит в прустовских вспышках «другого Я» точное соответствие 
опыту первых гностиков. Об открытии «себя божественного» как о начале духовного опыта пишет в своих посланиях Антоний Великий. Это совсем другая 
антропология, чем та, которую несет в себе цивилизация Нового времени.
Сопоставляя Льва Толстого и Вильгельма Дильтея, 
современников, чья мысль двигалась в общем контексте молодого позитивизма эпохи его Sturm und Dranga 
и похожим образом искала выход из когнитивной тюрьмы «современного мышления» и сциентизма — реалистический выход, В. В. Бибихин замечает: «строгая 
феноменология» Дильтея нашла себе понимание, что 
же касается Льва Толстого, то его понимание в России 
«отстает хорошо если не навсегда».


Мы много говорили с В. В. Бибихиным об этой поразительной неоткрытости Льва Толстого и о том, куда 
могла бы идти мысль, им вдохновленная. Единственный образец такой мысли Бибихин находил в Л. Витгенштейне (Витгенштейн оставил свидетельство о том, 
что чтение Льва Толстого глубочайшим образом изменило его жизнь). «Логику Витгенштейна можно считать 
философской транскрипцией Льва Толстого». В. В. Бибихин, многие годы посвятивший Витгенштейну и последний вечер своей жизни отдавший правке корректуры своей последней книги о Витгенштейне, делает 
это утверждение ответственно. И пусть читатель, располагающий общепринятым представлением о Льве 
Толстом, спросит себя: пришла ли бы ему в голову такая связь: Толстой–Витгенштейн? А связь Толстогомыслителя с Лейбницем? Кантом? Дильтеем? Гуссерлем? Все эти сопоставления, развернутые и глубокие, 
мы найдем в курсе В. В. Бибихина. Почему они не приходят нам в голову? Дело не только в том, что мы не смогли прочитать мысль Льва Толстого: это еще простительно, поскольку он излагает ее слишком непривычным 
для нас образом, в решительном отстранении от ученого философского дискурса. Но мы не смогли прочитать и мысль классиков европейской философии 
иначе чем в «университетском» ракурсе, а не как то, 
что задело прежде всего самого автора (Канта, скажем, 
прочитанного Толстым с глубочайшим сочувствием) — 
и затем задевает нас, то есть имеет самое непосредственное отношение к ходу нашей жизни, а не помещено в область специальных «интеллектуальных занятий».
Другой круг сопоставлений мысли Толстого, которые проводит В. В. Бибихин, совсем из иного поля: 
это традиционная православная аскетическая практика, «невидимая брань», монашеская школа трезвения и хранения сердца, та «другая антропология», 
которая лежит в основе исихастской традиции. Здесь 


В. В. Бибихин опирается и на собственную работу с источниками (переводы и исследования Макария Великого и Григория Паламы), и на ту интерпретацию «лаборатории исихазма», которую предложил С. С. Хоружий. 
Антиклерикальные и антидогматические демарши Толстого обсуждаются бесконечно, и сам он настойчиво 
утверждает, что опирается только на Писание, а в нем — 
только на Новый Завет, и то выборочно, а предание 
целиком отвергает (причем и само Евангелие он считает необходимым отредактировать, удаляя из него 
все, что, по его мнению, внесено туда церковным преданием). Но то, что Лев Толстой в самой практике своей внутренней жизни интимнейшим образом связан 
с духовной школой древнего православия, остается 
незамеченным. В его случае это был не вопрос послушного следования и дисциплины, а стихийно найденная 
школа ума и самосознания: она и обеспечивает Толстому уникальную независимость его суждений. 
И третий круг — с которого все сопоставления 
курса Бибихина собственно и начинаются: начальная 
мысль, «дометрическая» (не буду пересказывать того, 
что говорится в этом курсе о «метрике» и «неметрическом», это одна из основных мыслей В. В. Бибихина), 
еще свободная от тех представлений пространства–
времени, которые ставит на свое место Кант, и от той 
«субъектности» и «предметности» новоевропейского 
мышления, которые ставит под вопрос Толстой (его 
физика последовательно энергетична: в мире Толстого действуют не тела, а силы). Начальная мысль, для 
которой мудрость, София, ближе к инстинкту, чем 
к разуму в его позднейшем понимании, а человек отчетливо знает в себе и в других то «общее Я», «Я мира», 
о котором мы говорили, и твердо, как натуралисты 
свои законы природы, знает, что существующим правит «закон любви и поэзии», словами Толстого. Это 
мир Ригведы (ее первой вспоминает Бибихин в связи 


с дневниками), мир китайской, индийской, древнегреческой мудрости. Ничего произвольного в этом сближении нет. Поздний Толстой читает и переводит эти 
тексты, включает их в «Круг чтения». Он читает их не 
«исторически», исследовательски, а как актуальный, 
лично ему интимно знакомый опыт. И, как он уверен, 
опыт, необходимый другим. Как та самая весть, о которой говорит Бибихин. Никакой истории эстетики, 
истории мировоззрений, никаких «национальных картин мира», в которых уверен первокурсник гуманитарного факультета, для Льва Толстого не существует. 
Все происходит сейчас. Наивное чтение? Или наоборот: чтение того, кто посвящен в ту глубину, где, как 
говорит почитаемый Толстым крестьянин-философ 
Василий Сютаев, «все в табе и все сейчас»?
Да, мы много говорили с Владимиром Вениаминовичем о том, что обещает открытие мысли Толстого. 
Многие другие темы наших разговоров и переписки 
возникают в ходе лекций, я узнаю их, как будто неожиданно ко мне приходит новое письмо из тех дней. Это 
Гете и Рембрандт, это «Новая Жизнь» Данте и Томас 
Манн, это цвет и зрение, это живопись XX века, с обзора которой начинается курс… С какого-то време- 
ни было понятно, что Владимир Вениаминович готовится говорить о Толстом. Но вот чего я не ожидала 
тогда: что предметом размышлений он выберет не 
художественные сочинения Льва Толстого, а его дневники! Работы с этими текстами я никак не могла вообразить.
По многим причинам Владимир Вениаминович 
Бибихин — единственный человек, который оказался 
способен таким образом прочитать эти странные и, вероятно, никем еще сплошь, от начала до конца не прочитанные записи Льва Толстого. И еще бы: они были 
писаны не для чтения. Их никак нельзя было бы назвать 
«дневником писателя». Они пишутся человеком, для 


Доступ онлайн
520 ₽
В корзину