Род человеческий
Покупка
Новинка
Тематика:
Литература Европы первой половины XX в.
Издательство:
Изд.И.Лимбаха
Автор:
Антельм Робер
Послесл.:
Фокин Сергей
Год издания: 2025
Кол-во страниц: 496
Возрастное ограничение: 16+
Дополнительно
Вид издания:
Художественная литература
Уровень образования:
Дополнительное образование взрослых
ISBN: 978-5-89059-590-4
Артикул: 895671.01.99
«Род человеческий» (1947) — автобиографическая повесть, а точнее быль — первая и последняя книга Робера Антельма (1917-1990), французского писателя, поэта, участника Сопротивления, представляет собой единственное в своем роде свидетельство, описывающее расчеловечивание людей в лагерях и ту волю к жизни, в силу которой человек — несмотря ни на что — сохраняет свою принадлежность к человечеству. Оставшаяся поначалу почти незамеченной, книга с течением времени была переведена на несколько европейских языков и вызвала к жизни целый ряд основательных философских интерпретаций феномена «лагерной жизни» — со-бытия заключенных,
охранников, пособников. О книге Антельма писали Жорж Батай и Морис Бланшо, Сара Кофман и Эдгар Морен, Филипп Лаку-Лабарт и Жан-Люк Нанси, Маргерит Дюрас и Жорж Перек, утверждавший, что с появлением этой книги «литература родилась заново».
Тематика:
ББК:
УДК:
ГРНТИ:
Скопировать запись
Фрагмент текстового слоя документа размещен для индексирующих роботов
ROBERT ANTELME L'Espèce humaine ÉDITIONS GALLIMARD PARIS 1957
РОБЕР АНТЕЛЬМ Род человеческий ИЗДАТЕЛЬСТВО ИВАНА ЛИМБАХА САНКТ-ПЕТЕРБУРГ 2025 Перевод с французского Сергея Фокина
УДК 821.133.1-312.6«19»+94 (44) «1939/1945» (=411.16) = 161.1 = 03.133.1
ББК 84.3 (4Фра) 6-442.3 + 63.3 (4Фра) 62 (= 611.215)-021*83.3
А 72
Антельм Робер. Род человеческий / Пер. с фр.,
послесл. С. Фокина. — СПб.: Издательство Ивана
Лимбаха, 2025. — 496 с.
ISBN 978-5-89059-590-4
© Éditions Gallimard, Paris, 1957
© С. Л. Фокин, перевод, послесловие, 2025
© Н. А. Теплов, оформление обложки, 2025
© Издательство Ивана Лимбаха, 2025
А 72
«Род человеческий» (1947) — автобиографическая повесть, а точнее быль — первая и последняя книга
Робера Антельма (1917–1990), французского писателя,
поэта, участника Сопротивления, представляет собой
единственное в своем роде свидетельство, описывающее расчеловечивание людей в лагерях и ту волю к жизни, в силу которой человек — несмотря ни на что —
сохраняет свою принадлежность к человечеству.
Оставшаяся поначалу почти незамеченной, книга
с течением времени была переведена на несколько
европейских языков и вызвала к жизни целый ряд
основательных философских интерпретаций феномена «лагерной жизни» — со-бытия заключенных,
охранников, пособников. О книге Антельма писали
Жорж Батай и Морис Бланшо, Сара Кофман и Эдгар
Морен, Филипп Лаку-Лабарт и Жан-Люк Нанси, Маргерит Дюрас и Жорж Перек, утверждавший, что с появлением этой книги «литература родилась заново».
Посвящается моей сестре Марии-Луизе, депортированной и умершей в Германии
Предисловие Два года назад, в первые дни после нашего возвращения, мы все, как я полагаю, были во власти настоящего бреда. Нам хотелось выговориться, быть наконец-то услышанными. Нас уверяли, что за нас говорит наш внешний вид. Но мы только-только вернулись, привезли с собой свою память, еще живой опыт и испытывали безумное желание рассказать все как есть. Тем не менее с первых дней мы столкнулись с невозможностью преодолеть разрыв между языком, которым мы владели, и этим опытом, во многом продолжавшим жить в наших телах. Разве можно смириться и не попытаться объяснить, каким образом мы дошли до такого состояния и как продолжаем в нем жить? Тем не менее это было невозможно. Стоило нам начать, и мы сразу задыхались. То, что предстояло сказать, нам самим начинало казаться невообразимым. В дальнейшем это несоответствие между пережитым нами опытом и повествованием о нем лишь усугубилось. Таким образом, мы имели дело с реальностью, о которой говорится, что она превосходит воображение. Стало очевидно, что высказать это мы могли не иначе как через выбор, то есть опять-таки через воображение.
Я попытался изложить здесь жизнь партии заключенных (Гандерсхайма), подчинявшейся немецкому концентрационному лагерю (Бухенвальду). Сегодня известно, что в немецких концентрационных лагерях существовали всевозможные уровни угнетения. Несмотря на различия в типе организации, существовавшие в отдельных лагерях, различия в применении одного и того же правила могли несоразмерно увеличить или убавить шансы на выживание. Один лишь количественный состав нашей команды обусловливал тесную и постоянную связь между заключенными и эсэсовским начальством. Роль посредников была сведена к минимуму. Вышло так, что в Гандерсхайме это промежуточное звено сложилось исключительно из немцев-уголовников. Команда насчитывала около пятисот человек, и никто из нас не мог избежать прямых контактов с эсэсовцами; при этом руководили нами не политические, а убийцы, грабители, воры, мошенники, садисты или спекулянты, промышлявшие на черном рынке. Именно они, находясь в подчинении эсэсовцев, были нашими непосредственными и абсолютными господами. Надлежит заметить, что борьбу за власть, которую вели между собой политзаключенные и уголовники, ни в коем случае нельзя уподобить борьбе между двумя противоборствующими фракциями, домогающимися власти. Это была борьба между людьми, стремившимися к установлению определенной законности, насколько последняя вообще могла иметь место в этом адском обществе,
и людьми, чья цель была в том, чтобы воспрепятствовать установлению какой бы то ни было законности, ибо только в беззаконном обществе они могли чем-то поживиться. При господстве последних закон СС действовал в полную силу. Чтобы жить — мало того, чтобы жить лучше других, — уголовники были вынуждены ужесточать закон эсэсовцев. В этом отношении они играли роль провокаторов. С невероятным упорством и невероятной последовательностью они провоцировали и удерживали среди нас выгодное для них состояние анархии. Эти заключенные в совершенстве усвоили правила игры. Они не только утверждали в глазах эсэсовцев свое коренное отличие от нас, но и становились их незаменимыми пособниками и потому действительно заслуживали лучшей жизни. Замучить человека голодом, чтобы затем наказать его за то, что он ворует очистки, и тем самым заслужить вознаграждение от эсэсовцев, например лишнюю порцию супа, которая не достанется тому же заключенному, — такова была общая схема их тактики. Таким образом, наше положение невозможно уподобить положению заключенных, находившихся в лагерях или командах, где руководство обеспечивалось политическими. Даже если эти начальники из политзаключенных порой развращались, редко случалось, чтобы они совершенно утрачивали понятие солидарности, сплоченности и, главное, ненависть к общему врагу, не позволявшие им доходить до тех крайностей, в которые без зазрения совести впадали уголовники.
В Гандерсхайме нашими начальниками были наши враги. Поскольку административный аппарат только усиливал эсэсовское угнетение, коллективная борьба была обречена на провал. А провал этот сводился к тому, что нас медленно истребляли эсэсовцы, объединившиеся с капо. Все попытки сопротивления, которые предпринимались некоторыми из нас, были тщетными. Перед лицом этой всемогущей коалиции наша задача была как нельзя более скромной. Она заключалась в том, чтобы выжить. Борьба, на которую могли решиться лучшие из нас, была исключительно индивидуальной. Я излагаю то, что пережил сам. Здесь нет какогото непомерного ужаса. В Гандерсхайме не было ни газовой камеры, ни крематория. Весь ужас здесь в мраке, полном отсутствии точек отсчета, одиночестве, непрестанном унижении, медленном уничтожении. По всей видимости, единственным стимулом нашей борьбы была неистовая и почти всегда индивидуальная потребность оставаться человеком — вплоть до самого конца. Думается, никогда прежде известные нам герои, исторические деятели или литературные персонажи, герои, кричавшие о любви, одиночестве, мщении, страхе перед бытием или небытием, боровшиеся с несправедливостью или унижением, не оказывались в таком положении, когда их единственной и последней потребностью было ощущение принадлежности к роду человеческому.