Книжная полка Сохранить
Размер шрифта:
А
А
А
|  Шрифт:
Arial
Times
|  Интервал:
Стандартный
Средний
Большой
|  Цвет сайта:
Ц
Ц
Ц
Ц
Ц

Силуэты русских писателей : вып. 1

Бесплатно
Новинка
Основная коллекция
Артикул: 895021.01.99
Айхенвальд, Ю. И. Силуэты русских писателей : вып. 1: архивная лит-ра xx в. / Ю.И.Айхенвальд-:,1908.-380 с. - Текст : электронный. - URL: https://znanium.ru/catalog/product/2282662 (дата обращения: 23.11.2026)
Фрагмент текстового слоя документа размещен для индексирующих роботов
кѵ\о
Айхенвальд Ю.
Силуэты русских писателей
Вып.И
М: 1908




31,7 А
"
. ^'с
А ъио
А
'■'1 0
Ю, А ихенбальд
С ИДЛУЭТЫ
РУССКИХ
ПИСАТЕ/Иеи
Вып. 4
иг.дан-ие
бн-ѵороеибпра^л.ен-й.о е
и. дОЛои,нен.К.ое
МОСИсЬА
издание
„На-ччкого Сло^а.''
1908




М йлл
ЧМиТг
Для русской
литературы Батюшковъ
уиеръ
почти на тридцать
пять летъ раньше
своей физической
смерти: въ 1821 году онъ сталъ
обнаруживать
признаки
душевиаго
недуга, который
все возрасталъ
и, нако'недъ,
перешелъ
въ безпросветное безумие.
«Последний лучъ
таланта предъ кончиной»,
къ
намъ дошло
его стихотворение,
записапное подъ диктовку
въ
этомъ роковомъ
году:
Ты помнишь,
что изрекъ,
Прощаясь
съ жизнию, седой Мельхиседевъ?
Рабомъ родился чёловекъ,
Рабомъ
въ могилу ляжетъ,
И смерть ему едва ли скажетъ,
Зачемъ онъ
шелъ долиной чудной слезъ,
Страдалъ, рыдалъ, терпелъ,
исчезъ.
Такимъ аккордомъ глубокой
безнадежности отзвучала поэзия, въ
которой
преобладав
совсемъ другие
мотивы.
Какъ
известно,
Батюшковъ
— невецъ сладострастия,
и
даже
слово
это
было
для
него излюблено. Опъ
радовался
молодости
и
страсти,
любилъ
вдыхать
въ себя
отъ
каштановыхъ волосъ
тонкий
запахъ свежихъ розъ
и безустанно
нелъ
о томъ,
какъ
сладко венокъ
па волосахъ каштановыхъ
измять
и ноясъ
невзначай у девы
развязать.
Его
чаровали
тихия, медленный
и страстныя телодвижения
въ
сплетенномъ хороводе
поющихъ
женъ. Онъ
славилъ
и роскошь
золотую,
которая
обильною
рукой
нодпоситъ вины
и портеръ выписной,
и сочны
апельсины;
и съ трюфляий
пирогъ.
У него, правда, слышится
таклсе восхваление
чпстой дружбы,
идиллический
призывъ
къ
беднымъ
пенатамъ,
къ
отраде
смиреннаго
уголка, — но его идиллиа своеобразна темъ,
что
она не
скромна


тиха,
что
ея
наслаждения тоже
страстны и пьяпы,
что
въ
этотъ
шалашъ простой придетъ не только другъ,
но
и Лилета,
и невецъ
«на ложе сладострастья» будетъ нить ея
пламенное дыхание,
какъ
розъ благоуханье,
какъ
нектаръ на пирахъ.
Последпее мгновение
жизни
онъ эпикурейски представлялъ себе
какъ
последнее объятие женщины;
и богь любви
но дороге, усеянной цветами, поведетъ любовниковъ въ Элизий, где они подъ сеныо мирта воскреснуть
съ новымъ пламенемъ въ крови
и
Где, любуясь
пляской граций,
Нимфъ, сплетенныхъ въ хороводъ,
Съ Делией своей Гораций
Гимны радости нофтъ.
Тяготея
къ жизни, къ
ея радости, къ
ея
цветамъ, онъ хогЬлъ
бы забыть все ея суровые
и строгие тоны,
ея науку,
ея гнетущую
мудрость:
Ужели въ истинахъ печальныхъ
Угрюмыхъ
стоиковъ
и скучныхъ мудрецовъ,
Сидящихъ въ нлатьяхъ погребалышхъ
Между обломковъ
и гробовъ,
Найдемъ мы жизни нашей сладость?
Отъ нихъ, я вижу, радость
Летитъ, какъ бабочка отъ терновыхъ кустовъ.
Для нихъ нетъ прелести и
въ прелестяхъ природы,
Имъ девы
не поютъ,
сплетаясь въ хороводы;
Для нихъ, какъ для слепцовъ.
Весна безъ радости,
и лето безъ пветовъ.
•
Но эта языческая стихия была въ душе у Батюшкова не единственной
и
не полновластной. Она боролась со стихией христианской,
и
онъ не сумелъ и
не хотелъ до
конца
остаться рапсодомъ
земныхъ пировъ
и любовной
неги. Онъ не былъ последователенъ,
и
на страницахъ его небольшой
поэтической кнпги, несмотря
на
все эти гимны упоенной вакханке,
можно заметнть, что ему было
совестно
своего
«эвоэ!». Онъ
со
страхомъ вопрошалъ
гласъ
совести своей
и
после чувственной
услады,
хмеля
и
безнокойства
мечталъ о томъ,
чтобы
увпдеть
спокойный брегъ, страну желанную
отчизны,
о
томъ,
чтобы
земную
ризу
бросить
въ
прахъ
и
обновить существовавие. Да
и
то горестное, что онъ
лично виделъ
въ жизни, «въ Москве опустошенной», эти бледныя матери, эти нищие,
эти груды телъ и груды сожженныхъ развалипъ, — все это мешало
ему беззаветно и безраздельно отдаваться бурной и ликующей несне.
4


Эта песнь замолкала и потому, что
вообще
съ жизнерадостной
окрыленностью
духа
знаменательно сочеталась у
Батюшкова
его
неизменная спутница, временами только
отходившая
въ
тень, —
искренняя печаль. Его странникъ счастья не находитъ подъ небомъ
счастливымъ Эллады;
когда
любовникъ
умеръ, Делия
не
посетила
печальный памятникъ его,
и вообще
Мы лавръ находимъ тамъ
Иль кипарисъ печали,
Где счастья розъ искали,
Цветущихъ не для
насъ.
Лучшия
изъ
его
стихотворений— элегии,
и
онъ сосредоточился
даже на особомъ виде
лиризма — элегии исторической. Не только
современное, но
и прошлое
возбуждало
его грусть. История печалила его. Длительное разрушение, область концовъ, она представляетъ
собою руины, потому что въ самой природе человеческихъ созиданий кроется уже разорение,—и
вотъ певецъ стоитъ на развалинахъ
замка въ Швфции, где некогда чаши
радости стучали по столамъ,
и
видитъ
предъ собою
длинный
рядъ
гробовъ.
Мы
въ сущности
живемъ на кладбище. Все изменчиво. Рейнъ спокойно катится теперь въ родныхъ
немецкихъ берегахъ, но
давно
ли
владели
имъ
враги,
Давно ль
они вичася пили
Вино изъ синихъ хрусталфй?
Батюшковъ
восторженно призывалъ
къ наслаждению, хотя
бы
и шаловливому,
въ
жизнепномъ саду растилъ пунцовыя
розы,
но
часто вспоминалъ онъ
н
о минутности и бренности всего
человеческаго; мимолетная природа утехи наводила его
мысль на то, что
неминуемо исчезаетъ и
все другое, и
все великое. Это наблюдете,
столь не новое, вполне сохраняло для
него свою меланхолическую
силу. И
онъ называлъ
человека минутнымъ, онъ
называлъ
людей
странниками минуты, которые ходятъ по гробамъ,
и когда онъ дарилъ юной девушке цветы,
— это
онъ дарилъ ей «горсть какъ ты
минутныхъ розъ». На судьбе Торквато Тассо, «лебедя сладостнаго»,
который Батюшкова, какъ и другихъ художниковъ, привлекалъ трагической обидой
своей опоздавшей
славы,
онъ учился
тому,
что
время покоряетъ себе не только розы,
но
и лавры.
Между
сладострастьемъ и
печалью
внъ не признавалъ ничего
средняго:
либо
жизнь
подавлена,
либо она протекаетъ на высоте
своей папряженности. «Какъ ландышъ подъ серпомъ убйственнымъ
жнеца», онъ умиралъ, но


Вздохи страстные и сила мнлыхъ
слове
Его
изъ области печали,
Отъ Орковыхъ
полей,
огь
Лфты береговъ
Для сладострастия призвали.
Если бы
самой действительиости
недостало
внутренней
мощи
для
того, чтобы
она загорелась
огненной яркостью
внечатлений, то
ея скудныя
и робкия черты
надо
было
бы
восполнить
неотъемлемымъ достояниемъ
поэта — мечтой,
такъ какъ
всякий
художникъ
въ
томъ отношении нодобенъ Гомеру,
что
онъ —«слепецъ всевидящий»
и
своею
грезой
можетъ
возмещать
непосредственное
восприятие.
«Мечтапие —душа
поэтовъ
и
стиховъ». И
въ
самомъ деле, Батюшковъ
роскошно
мечталъ,
и будущее
показывало
ему
пленительныя
картины:
Ты будешь
поражать
тамъ скачущихъ
еленей
И златорогихъ
сернъ.
Но
и реальное
существование
его
было
разнообразно,
блистательно, сверкало
при страшиомъ
зареве
Беллониныхъ
огней;
онъ
виделъ чужия
прекрасный
страны,
на Гейльсбергскихъ
поляхъ,
на
поляхъ брани,
онъ слышала,
какъ громы съ высоты гремели «медной челюстью»,
и вообще
его жизнь, въ ея поэтическомъ отголоске,
была
«чудесный пиръ для слуха и очей», богатый красками
и звуками, страстью
и трепетомъ.
Ими онъ
не поступался
и тогда, когда христианская стихия нобеждала
въ немъ языческую;
и
въ
этомъ— его оригинальность. Отъ
наслаждеиия
нерешелъ
онъ
къ
совести,
но
и
тогда
онъ
остался
ноэтомъ
пафоса. Совесть
какъ страсть,
— таковъ
быль
его
идеалъ.
Христиаиство не обрекаетъ на жизнь бледную и унылую, не зоветъ
къ
ослабленности
нугливыхъ
настрбений.
Батюшковъ
не
молсетъ
примириться
съ темъ, чтобы
сердце
его, усталое
отъ суетъ,
потеряло
любовь
къ искусству,
веселость ясную
нервоначальныхъ
летъ;
онъ не хочетъ
стать мертвой
душою:
онъ
молить
музъ, чтобы оне
отдали свежесть вянущимъ
безперестанно чувствамъ. Добро не есть
смирение и тишина;
оно действенно
и страстно: добро, это — «души
прямое сладострастие», совесть, это — «душъ великихъ сладострастье».
Оно,
излюбленное,
дышало
въ
сфере
языческой,
въ антологии,
у
Тибулла
и Горация, — оно
же встречаетъ
насъ и
въ сердце христианииа; жизнь
не перестала быть патетической.
Певецъ
этой
жизни,
поэтъ
несколышхъ
стихотворений,
сознававший пределы своего дарования, Батюшковъ
своей печалью
отдалъ
дань русскому духу;
въ южныхъ
странахъ онъ светила севера любезнаго искалъ,
стремился
къ
выогамъ
и непогоде и тамъ, где пле
щетъ Рона,
посылалъ
свой
приветъ
созвучному Дону, —но
въ общемъ
его
ноэзия,
въ
самыхъ
звукахъ
которой
гениальный
слухъ
Пушкина
чуялъ
нечто
итальянское,
была
далека
отъ
наневовъ
родиыхъ.
Въ истории
русской
словесности
ее ценятъ
главнымъ образомъ
потому, что именно Пушкинъ воснринялъ и развилъ ея полнозвучный
и сладостный
стихъ. Батюшковъ вообще
затмился и растворился
въ
Пушкине, такъ что,
въ известномъ смысле,
онъ теперь
больше
не
нуженъ. Но
онъ достоинъ своего
великаго
паследника, потому
что
тревоги своей души,
ея сладострастие и въ радости,
и
въ совести,
онъ облекалъ
въ
стихи
удивительной
красоты. Въ нихъ,
правда,
много риторики, архаизма, миоологии,
и
самая чувственность окрашена
литературой,
но
все
это
лишь
придаетъ имъ своеобразный
колоритъ,
и тамъ, где они по существу
не могутъ быть грациозны,
(каковы
они
въ «Вакханке»
или
въ «Отрывке
изъ элегии»), —тамъ
они развертываются
медлительно,
плавно, торжественно
и паноминаютъ собою какия-то великолепныя,
тяжелыя складки драгоценныхъ
тканей — благородную
роскошь
античнаго мира.


Крыловъ.
Большинство
произведений Крылова
имеютъ
одинъ
лишь
историчфский
интересъ; самая
личность
писателя
тоже
привлекаетъ
къ
себе не сочувственные,
а только
внимательные
и удивленные взоры,
и грузная
масса равнодушия,
которую
нредставлялъ собою
ленивый
и сонный
старикъ,
никогда
иф будетъ обвеяна
въ потомстве дыхаииемъ любви.
Но басни его, басни, эта национальная быль, одинаково
затверженная
дедами и внуками, ярко
расцветившая
собою
нашъ
обыденный
разговоръ, — вотъ
что
сделалось
любимымъ
достояниемъ
русскаго
народа.
Какъ ихъ авторъ, Крыловъ
у
насъ—единственный,
ни на кого
не нохожий,
никемъ не повторенный.
Оне проникнуты
особою,
незабываемой
выразительностью,
и ея, съ внешней
стороны,
достигаетъ писатель какой-нибудь
неожиданной
и богатой рифмой,
звукоподражаниемъ,
аллитерацией,
переходомъ
отъ
многосложной
строки къ двухсложной
или темъ, что, въ своемъ художественномъ лаконизме, центръ логической
и нравственной
мысли онъ сжато заислючаетъ
въ одно слово
или
въ одинъ стихъ, короткий,
но многозначительный («и сталъ осфлъ
скотиной превеликой», «другъ
этогь
былъ
лиса»,
«то
были
два осла»). Иногда
онъ
мимоходомъ,
даже
безъ
отношения
къ главному
сюжету,
въ
своемъ спокойно-ироническомъ
тоне, набрасываетъ целую бытовую картинку,— напримеръ,
въ басне
«Муха
и дорожные»:
Гуторя
слуги вздоръ
плетутся вследъ
шажкомъ;
Учитель съ барышней шушукаютъ
тишкомъ;
Самъ баринъ, позабывъ,
какъ
онъ къ порядку
нуженъ,
Ушелъ
съ служанкой
въ боръ искать грибовъ
на уашнъ.
Иногда у
него
красивый
и
поэтический
пейзажъ:
съ вершины
кавказскихъ
горъ виделъ орелъ излучистыя
реки, цветущие луга
рощи,—