Судебный прецедент в правовых системах современности

СУДЕБНЫЙ ПРЕЦЕДЕНТ 
В ПРАВОВЫХ СИСТЕМАХ 
СОВРЕМЕННОСТИ
Н.Н. ВОПИЛОВ
Москва
ИНФРА-М
2027
МОНОГРАФИЯ

УДК 340.142+340.5(075.4)
ББК 67.041.2:67.71
	
В74
Вопилов Н.Н.
В74	 	
Судебный прецедент в правовых системах современности : монография / Н.Н. Вопилов. — Москва : ИНФРА-М, 2027. — 203 с. — (Научная 
мысль). — DOI 10.12737/2261547.
ISBN 978-5-16-022299-8 (print)
ISBN 978-5-16-114999-7 (online)
Монография посвящена судебному прецеденту. На материале пятнадцати юрисдикций и актуальной судебной практики высших судов Великобритании и России автор проверяет тезис о том, что прецедент действует 
и там, где он формально не признан. Предлагается двуединое определение 
судебного прецедента — раздельные, но концептуально связанные дефиниции для систем общего и континентального права, различающиеся только 
источником обязательности. Для российской правовой системы разработана пятиуровневая классификация судебных актов по степени их фактической обязательности.
Применение этой классификации требует разграничения понятий, которые в доктрине и в судебной практике иногда не разделяются. Автором 
поставлен вопрос о том, каким образом элементы прецедентного регулирования могут быть встроены в российскую правовую систему без пересмотра ее конституционных основ.
Адресована преподавателям, аспирантам, судьям, практикующим юристам и всем, кому интересны вопросы правосудия и судебного правотворчества.
УДК 340.142+340.5(075.4)
ББК 67.041.2:67.71
Р е ц е н з е н т ы:
Мазуренко А.П., доктор юридических наук, доцент, руководитель 
департамента правовых исследований Северо-Кавказского научного 
центра;
Зырянов А.В., доктор юридических наук, доцент, профессор кафедры теории государства и права, трудового права Южно-Уральского государственного университета (национального исследовательского университета)
ISBN 978-5-16-022299-8 (print)
ISBN 978-5-16-114999-7 (online)
©  Вопилов Н.Н., 2026

Введение
Вопрос об источниках права принято считать решенным в рамках 
типологии правовых семей: в англо-американской — судебный прецедент, в континентальной — закон. На этом различии строилась классическая сравнительная юриспруденция XIX–XX веков. К третьему 
десятилетию XXI столетия ни одно из этих утверждений не выдерживает проверки временем.
Великобритания, от которой доктрина stare decisis получила свое 
имя, регулирует большинство новых сфер — санкционные дела, климатическую политику, защиту персональных данных — законами. 
Доля решений Верховного суда Соединенного Королевства, опирающихся преимущественно на толкование законодательных актов, 
а не на буквальное общее право, за последние два десятилетия выросла настолько, что само противопоставление закона и судебного 
прецедента утратило юридическое значение.
Франция формально запрещает судьям выносить решения нормативного характера — статья 5 Гражданского кодекса 1804 года: 
«Судьям запрещается выносить решения в форме общих и регламентарных предписаний по делам, переданным на их рассмотрение» [1]. 
«Французская доктрина формально отрицает обязательную силу 
судебного прецедента, однако Cour de cassation1 ежегодно формирует 
корпус решений, отступление от которых для нижестоящего суда 
означает кассационную отмену. Так В.В. Джура квалифицирует это 
положение как внутренне противоречивое» [2, с. 12].
Израильская система совмещает четыре правовых пласта — общеправовой, континентальный, религиозный и собственно израильский 
[3, с. 132] — и не укладывается ни в одну из классических правовых 
систем.
Таким образом, разделение на «прецедентные» и «непрецедентные» правопорядки описывает не текущее положение, а его 
историческую предпосылку. Правовые системы заимствуют друг 
у друга не на уровне терминов, а на уровне работающих правовых 
механизмов, пропуская заимствования через собственную правовую 
1	
Cour de cassation — это высший суд общей юрисдикции во Франции. Он 
не рассматривает дела по существу: его функция — проверка правильности 
применения права нижестоящими судами. Если апелляционный суд неверно истолковал или применил норму, Cour de cassation отменяет (casse) 
решение и направляет дело на новое рассмотрение. В этом смысле он аналогичен кассационной инстанции в российской системе, хотя механика 
отличается. Буквально название переводится как «кассационный суд». — 
Прим. авт.

культуру [4, с. 88]. Если исходить из этой препосылки, то вопрос, 
имеющий на сегодняшний день практический смысл, — не «стирается ли граница между судебным прецедентом и законом», а какие 
именно формы прецедентного регулирования совместимы с конституционными основаниями отдельно взятого правопорядка. Именно 
на ответы на эти вопросы и направлено данное монографическое 
исследование.
Ее предметом является судебный прецедент, понимаемый в двух 
значениях: как доктринально оформленный институт англо-американского права и как фактически действующий механизм обеспечения единообразия практики в континентальных системах, включая 
российскую.
В отечественной доктрине судебный прецедент, как правило, либо 
описывается через призму stare decisis — и тогда для континентальной 
традиции он оказывается чужеродным, — либо растворяется в широком понятии судебной практики и теряет нормативную специфику. 
Предлагаемый автором подход пытается совместить оба измерения 
применения судебного прецедента и судебной практики.
Чтобы объяснить данные понятия в доктрине и судебной практике, необходимо сравнение обоих понятий — сравнительно-правовой 
анализ данных понятий (как судебный прецедент устроен там, где он 
признан) и эмпирический (как он работает на практике).
Сравнительно-правовая часть охватывает множество правовых 
систем [5; 6], но исключительно Великобритания и Российская Федерация рассматриваются как самостоятельный предмет анализа, 
другие правовые системы привлекаются для сравнительного анализа.
Эмпирическая часть монографии представлена анализом решений Верховного суда Соединенного Королевства за 2022–2025 
годы, отобранных по четырем критериям: доктринальное значение, 
применение или отвержение предыдущего судебного прецедента, 
отраслевая репрезентативность, особенности использования предыдущего судебного прецедента и анализ, в том числе, особых мнений 
судей.
Выборка судебных актов Верховного суда Великобритании заявлена как репрезентативная, но не исчерпывающая, поэтому именно 
английский материал положен в основу эмпирической части в качестве дополнительного аргумента.
Выбор именно Великобритании в качестве системы общего права 
продиктован стремлением к анализу английской модели правосудия 
и постановке вопроса о возможности ее имплементации в российскую 
правовую систему.
Правовые системы двух стран стоят на разных правовых фундаментальных основаниях: принцип парламентского суверенитета 
в отсутствие писаной конституции в Соединенном Королевстве  

и принцип верховенства закона, закрепленный статьей 15 Конституции РФ [7], при прямом подчинении судов Конституции и федеральному закону (ст. 120 Конституции РФ [7]).
Перенос stare decisis в российскую правовую систему является 
актуальной проблемой, так как методологическую ценность представляет не статус судебного прецедента в английском праве, а юридическая техника работы с ним: distinguishing1, последовательное 
развитие правоположения, разграничение ratio decidendi2 и obiter 
dictum3, способы соотношения судебного прецедента и закона. Эта 
юридическая техника рассматривается на системном анализе различных правовых систем.
К идеализации прецедентной системы такой выбор не обязывает. 
Решение Miller v. The Prime Minister [2019] UKSC 41 [8], которым 
Верховный суд Соединенного Королевства признал пророгацию парламента незаконной, не разрешило спор о границах судебной власти, 
а только обострило проблему взаимодействия государственных властей; обсуждение данного судебного прецедента в английской доктрине продолжается по сей день.
История обязанности проявлять должную осмотрительность (duty 
of care) показывает другое проблемное юридическое применение — 
сформулированный в Donoghue v. Stevenson [1932] AC 562 [9] 
«принцип соседа». Так, Миссис Донохью выпила имбирное пиво 
из непрозрачной бутылки. На дне оказалась разложившаяся улитка. 
Она заболела и подала в суд на производителя. Между ней и заводом 
не было договора — пиво купил ее друг. По старым правилам: нет договора — нет иска. Было сформулировано общее правило — «принцип 
соседа»: ты должен проявлять разумную осторожность по отношению 
к тем, кого твои действия могут очевидно затронуть, даже если вы 
незнакомы и нет договора.
Производитель несет ответственность перед конечным потребителем. Революционная идея для 1932 года. Данный судебный прецедент спустя полвека был применен на основании прецедента Dickman 
[1990] 2 AC 605 [10] и получил дальнейшее развитие в деле Robinson 
v. Chief Constable of West Yorkshire Police [2018] UKSC 4 [11].
Поэтому особенности судебного прецедента как в проблемах его 
взаимодействия с законодательной властью, а также применения 
судебного прецедента на правовых позициях спустя более пятидесяти лет, поставили вопрос о дополнительном исследовании судеб1	
Отличительный. — Прим. авт.
2	
Правовая норма или принцип, на котором непосредственно основано судебное решение, его обязательная, прецедентная часть. — Прим. авт.
3	
Суждения, замечания или рассуждения судьи, которые не являются основой решения, высказанные «между делом». — Прим. авт.

ного прецедентного регулирования и возможности его имплементации в континентальную правовую систему1.
При всех вышеизложенных недостатках общей системы права, 
в российской правовой системе прецедентное регулирование уже 
действует — без формального закрепления, но с другими юридическими последствиями.
Статистика исследования Института проблем правоприменения на базе в 6,9 миллиона арбитражных решений [12] зафиксировало систематическое обращение судов к ранее вынесенным 
судебным актам арбитражных судов. Если рассматривать доктрину, 
то В.Д. Зорькин квалифицирует правовые позиции Конституционного Суда как фактически приобретшие нормативный характер 
[13, с. 164]; коллективная монография под редакцией П.П. Серкова, 
В.В. Лазарева и Х.И. Гаджиева [14] вводит для описания этой реальности категорию судебной доктрины, не сводимой ни к классическому 
судебному прецеденту, ни к простому разъяснению его в качестве 
толкования законодательного акта.
Сегодняшнюю ситуацию обострил выход Российской Федерации из-под юрисдикции внешнего источника правовых позиций, 
при отсутствии дополнительных средств защиты прав и свобод человека и гражданина. С 15 марта 2022 года завершен выход из Совета Европы [15], а 16 сентября 2022 года прекращена юрисдикция 
Европейского суда по правам человека в отношении Российской 
Федерации [16]. Более двадцати лет практика ЕСПЧ влияла на российское правоприменение в сфере защиты прав и свобод граждан 
Российской Федерации.
Конституционными поправками 2020 года в статью 79 Конституции [7] введен приоритет Конституции Российской Федерации 
над решениями межгосударственных органов в их истолковании, 
противоречащем Конституции РФ; прекращение юрисдикции ЕСПЧ 
завершило формальный переход к замкнутой национальной системе 
источников права. Поэтому задача нормативного оформления собственной судебной практики, прежде решавшаяся отчасти через 
сверку с судебной практикой ЕСПЧ, стоит перед российской правовой системой. Формальное закрепление судебного прецедента — 
не единственный путь к решению. Развитие института решений 
Конституционного Суда РФ и судебной практики Верховного суда 
говорит о необходимости дополнительного исследования в этой области. Применение судебного прецедента в российской правовой 
системе осложнено тем, что в отечественной доктрине нет компромисса даже по исходному вопросу — допустимо ли судебное правотворчество в принципе. Л.В. Головко сформулировал аргумент, 
который говорит о невозможности применения судебного преце1	
Отдельный раздел монографии посвящен именно им. — Прим. авт.

дента в системе разделения властей демократического правового 
государства: «демократический дефицит» судебного правотворчества — судьи высших судов не избираются и не несут перед обществом 
политической ответственности [22, с. 20]. Другие авторы, например 
С.С. Алексеев, не оспаривая самой проблемы легитимности судебного прецедента, констатировал назревшую необходимость придания 
решениям высших судов функций прецедента [17, с. 219]. М.Н. Марченко, напротив, настаивает на несовместимости судебного правотворчества с континентальной традицией и принципом разделения 
властей [18, с. 133]; В.С. Нерсесянц проводит более строгое разграничение между толкованием и нормотворчеством [19]; между этими 
полюсами располагаются промежуточные позиции — признание 
за судами правотворчества только в форме прецедентов толкования 
[20, с. 11] либо допущение элементов правотворчества без статуса 
источников права [21, с. 181]. Но в данном случае приведенные правовые позиции ученых не полностью отвечают на запрос Л.В. Головко 
ссылкой на «вторичность».
Так как акт, устанавливающий общеобязательное правило для 
неопределенного круга лиц, действует как нормативный регулятор, 
и действительно, за судом он не закреплен в действующем законодательстве. Большая часть профильных диссертационных исследований — С.К. Загайновой (1999) [23], П.А. Гука (2002, 2012) [24; 25], 
С.Ю. Бодрова (2004) [26], А.Ю. Мкртумяна (2011) [27] — готовилась 
до нововведений: Высший Арбитражный Суд действовал отдельно 
от Верховного, апелляционных и кассационных судов общей юрисдикции еще не существовало, Россия входила в юрисдикцию ЕСПЧ, 
конституционных поправок 2020 года не было. Из работ, вышедших 
после 2020 года, можно выделить фундаментальные труды, такие 
как монография под редакцией В.В. Лазарева и Х.И. Гаджиева [14] 
и исследование А.В. Межеккея (2023) [28]. Перечисленные труды 
заложили прочную теоретическую основу, без которой настоящее 
исследование было бы невозможным. Вместе с тем ни одна из указанных работ не ставила своей специальной задачей развернутый 
эмпирический анализ актуальной практики Верховного суда Соединенного Королевства в сопоставлении с российской судебной 
практикой. Восполнение этого пробела и составляет самостоятельную 
цель предлагаемой монографии.

Глава 1. 
СУДЕБНЫЙ ПРЕЦЕДЕНТ В РАЗНЫХ ПРАВОВЫХ 
СЕМЬЯХ: СРАВНИТЕЛЬНО-ПРАВОВОЙ АНАЛИЗ
1.1. ИСТОЧНИКИ ПРАВА: ПОНЯТИЕ, СИСТЕМА, ЭВОЛЮЦИЯ
Понятие «источник права» сохраняется в  юриспруденции 
со времен римских юристов, и именно эта непрерывная жизнь 
термина делает его работу со временем все менее определенной. 
В.В. Оксамытный определяет источник как «объективированное 
закрепление и проявление содержания права в определенных актах 
государственных органов, решениях судов, договорах, обычаях 
и иных источниках» [29, с. 293]. Н.В. Варламова подчеркивает иное — 
не смысловое, а историческое: «проблема источников права относится 
к числу исторически сложившихся в юриспруденции» [30, с. 15]. 
В этом замечании заключено больше, чем кажется. Каждое поколение теоретиков возвращается к проблеме не оттого, что прежние 
решения были неточны, а оттого, что меняющаяся практика всякий 
раз обнажает недостаточность ранее выработанных конструкций 
применительно к новым институциональным условиям. Для действующей российской доктрины это означает следующее: формальноюридический перечень, унаследованный от советской позитивистской 
школы, и фактическая нормативность актов высших судов образуют 
противоречие, не разрешаемое в пределах устоявшихся представлений, — именно к этому противоречию и стоит подойти заново.
В отечественной теории права выделяют три подхода к пониманию 
источника — материальный, идеальный и формально-юридический, — 
различающиеся не оценкой, а уровнем анализа. Материальный подход 
отождествляет источник с общественными отношениями, которые 
определяют содержание правовых норм: социальными, экономическими, политическими условиями, в которых право формируется. 
Идеальный (идеологический) выводит источник из правосознания, 
доктрины и нравственных идеалов общества. В формально-юридическом — доминирующем в позитивистской школе — источником 
признается внешняя форма выражения и закрепления правовых 
норм: нормативный акт, судебный прецедент, правовой обычай, нормативный договор, правовая доктрина, религиозные тексты. В монографии принят формально-юридический подход — не из приверженности позитивизму как мировоззрению, а по методологическим 
соображениям. Только он позволяет поставить вопрос о судебном 
прецеденте как о самостоятельной внешней форме, отделенной от по

родивших ее общественных условий и от доктринальной интерпретации. Иная рамка превратила бы прецедент либо в производное 
от «материальных условий», либо в отблеск «правосознания» — 
и уничтожила бы возможность его нормативного анализа.
Формально-юридический подход не освобождает от необходимости различать формальные и фактические источники права. 
В.В. Лазарев и Х.И. Гаджиев специально подчеркивают: формально 
судебное право может не признаваться источником, однако фактически оно обладает нормативностью и общеобязательностью [31, с. 7]. 
В этом расхождении и располагается центральная проблема. Перечень источников в действующей российской системе закрыт, прецедента в нем нет — и оснований отрицать формальный уровень нет. 
Но массив нормативно действующих позиций Конституционного 
и Верховного судов, на который ориентируется при подготовке дела 
каждый российский судья и каждый юрист, — тоже реальность, которую нельзя устранить квалификационной поправкой. Теоретическая задача состоит не в выборе между двумя уровнями, а в выработке критериев их соотношения.
Этой задаче служит разработанное в отечественной доктрине разграничение первичных и вторичных источников права. В.Д. Зорькин 
формулирует его прямо: «в условиях конституционной демократии 
разделение на первичные и вторичные источники права приобретает 
самостоятельное значение: Конституция и закон остаются первичными источниками, однако решения конституционных судов занимают в этой иерархии место, которое не предвидели создатели 
классической теории источников» [13, с. 42].
Значение этого наблюдения шире описания конкретной иерархии. 
В нем фиксируется историческая дистанция между теорией источников, сформировавшейся в XIX и первой половине XX века, и правовой действительностью XXI века, в которой роль высших судов 
радикально изменилась. Создатели классической теории не могли 
предвидеть объема правообразующей активности, сегодня сосредоточенной в Конституционном Суде Российской Федерации, Верховном 
суде Российской Федерации и Суде Евразийского экономического 
союза. Осознание этой дистанции и позволяет поставить вопрос 
о судебном прецеденте как содержательный, а не терминологический.
Параллельно внутреннему развитию теории идет внешний процесс — международная конвергенция правовых систем, ставшая 
предметом отечественной общетеоретической литературы еще 
в 1980–1990-е годы. Б.Н. Топорнин, анализируя направления развития системы источников, указал на возрастающую роль судебной 
практики в континентальных системах и на необходимость переосмысления представлений о закрытом перечне источников [32, с. 44]. 
Последующие три десятилетия подтвердили этот прогноз с весомым 

приращением материала. Современные решения Верховного суда 
Соединенного Королевства, рассматриваемые далее в § 1.2, формируются на пересечении общего права, статутного регулирования 
и международных обязательств. Это структурно отличает их от классической модели прецедентного права как обособленного источника. 
Континентальные правопорядки, со своей стороны, де-факто признают за актами высших судов силу, сопоставимую с нормативными 
предписаниями. Конвергенция не упраздняет различий между правовыми семьями — методологические основы общего и континентального права сохраняют самобытность, — но она опровергает представление, согласно которому перечень источников права предопределен 
типом правовой системы.
Та же позиция выражена в российской общетеоретической литературе. С.С. Алексеев в общей теории права подчеркивал: придание 
решениям высших судебных инстанций функций судебного прецедента — «дело назревшее, вполне оправданное, имеющее солидные 
научные основания» [17, с. 219]. Формулировка показательна сама 
по себе.
Ведущий теоретик российского права говорит не о желательности 
реформы, а о том, что она уже назрела, — то есть о том, что практика 
уже движется в направлении, которого теория не успела осмыслить.
С момента ее формулирования прошло достаточно времени, 
чтобы ее можно было проверить материалом. Роль правовых позиций высших судов за последние два десятилетия увеличилась; 
формальный статус этих позиций как источников права до сих пор 
не закреплен. Разрыв между назревшей необходимостью и так и не состоявшейся легализацией и образует центральную проблему, на разрешение которой направлено исследование.
Действующее законодательство, опирающееся на закрытый перечень источников, судебный прецедент в этот перечень не включает. Практика же высших судов — Конституционного и Верховного 
судов — обладает признаками нормативности: общеобязательностью, 
рассчитанностью на неоднократное применение, влиянием на разрешение последующих дел нижестоящими судами.
Противоречие не разрешается ни отрицанием нормативности судебной практики, ни прямой легализацией прецедента как источника 
права: первое противоречит правоприменительной действительности, 
второе — конституционному принципу разделения властей и монополии Федерального Собрания РФ на принятие федеральных 
законов.
Работа начинается с исходного вопроса: какие именно признаки 
отличают источник права в  формально-юридическом смысле? 
Обычно называют нормативность содержания, общеобязательность 
для неопределенного круга лиц, формальную определенность и сис