Непокои : роман
Покупка
Новинка
Тематика:
Современная российская литература
Издательство:
Альпина нон-фикшн
Автор:
Ронжина Маргарита
Год издания: 2025
Кол-во страниц: 417
Возрастное ограничение: 18+
Дополнительно
Вид издания:
Художественная литература
Уровень образования:
Дополнительное образование взрослых
ISBN: 978-5-00223-410-3
Артикул: 859226.02.99
ПОТРЕБЛЕНИЕ НАРКОТИЧЕСКИХ СРЕДСТВ, ПСИХОТРОПНЫХ ВЕЩЕСТВ, ИХ АНАЛОГОВ ПРИЧИНЯЕТ ВРЕД
ЗДОРОВЬЮ, ИХ НЕЗАКОННЫЙ ОБОРОТ ЗАПРЕЩЕН И ВЛЕЧЕТ УСТАНОВЛЕННУЮ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВОМ
ОТВЕТСТВЕННОСТЬ.
Роман о зависимости, о творческом поиске, преодолении утраты и разрушающих силах прошлого. Урал, двухтысячные. Поэт Сережа уезжает в горы, пытаясь излечиться от пагубной привычки, и в поисках истинной красоты записывает стихи на аудиокассеты. Его сестра Катя тяжело переживает исчезновение брата, бросая университет и окунаясь в богемную жизнь Екатеринбурга. В нее влюблен Рома — моряк на рыболовном траулере и художник, втянутый в взрывоопасный любовный треугольник. В новом романе Маргариты Ронжиной герои выживают в пространстве больших и малых городов и ищут собственные смыслы, борясь с бесконечной душевной смутой.
Роман о зависимости, о творческом поиске, преодолении утраты и разрушающих силах прошлого. Урал, двухтысячные. Поэт Сережа уезжает в горы, пытаясь излечиться от пагубной привычки, и в поисках истинной красоты записывает стихи на аудиокассеты. Его сестра Катя тяжело переживает исчезновение брата, бросая университет и окунаясь в богемную жизнь Екатеринбурга. В нее влюблен Рома — моряк на рыболовном траулере и художник, втянутый в взрывоопасный любовный треугольник. В новом романе Маргариты Ронжиной герои выживают в пространстве больших и малых городов и ищут собственные смыслы, борясь с бесконечной душевной смутой.
Тематика:
ББК:
УДК:
ГРНТИ:
Скопировать запись
Фрагмент текстового слоя документа размещен для индексирующих роботов
Москва,
ISBN 978-5-00223-410-3 © М. Ронжина, 2025 © Художественное оформление, макет. ООО «Альпина нон-фикшн», 2025 УДК 821.161.1-31 ББК 84(2=411.2)6-44 Р71 Редактор М Г Ронжина М. Р71 Непокои : [роман] / Маргарита Ронжина. — М. : Альпина нон-фикшн, 2025. — 410 с. ISBN 978-5-00223-410-3 Роман о зависимости, творческом поиске, преодолении утраты и разрушающих силах прошлого. Урал, двухтысячные. Поэт Сережа уезжает в горы, пытаясь излечиться от пагубной привычки, и в поисках истинной красоты записывает стихи на аудиокассеты. Его сестра Катя тяжело переживает исчезновение брата, бросая университет и окунаясь в богемную жизнь Екатеринбурга. В нее влюблен Рома — моряк на рыболовном траулере и художник, втянутый во взрывоопасный любовный треугольник. В новом романе Маргариты Ронжиной герои выживают в пространстве больших и малых городов и ищут собственные смыслы, борясь с бесконечной душевной смутой. УДК 821.161.1-31 ББК 84(2=411.2)6-44 Все права защищены. Никакая часть этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было сред ствами, включая размещение в интернете и в корпоративных сетях, а также запись в память ЭВМ для частного или публичного использования, без письменного разрешения владельца авторских прав. По вопросу организации доступа к электронной библиотеке издательства обращайтесь по адресу mylib@alpina.ru
Катя Деструкция 2000, 2001 и 2002 годы Сережа пропал, когда я еще могла кричать. И кричал а — безмолвно, безгласно. Бесполезно. Тогда я начала молчать, замалчивать, прятать себя в тишину квартиры, комнаты, кровати. Стояла посреди прошлого, сжимала в пальцах немое горе. Но разве это могло кого-то спасти? Мы с родителями ездили его искать, а как вернулись передохнуть, наполниться надеждой, я перестала выходить из квартиры, отставила- оставила УрГУ, филфак и с ними — словоформы. Поняла ценность пустоты; в ушах как раз кончился звук. Он закончился внезапно, как будто рядом взорвалась бомба и все отрубилось, растаяло, ушло в землю, в корни деревьев, корни людей. Люди стали отступать, да и как не отступать от девушки с тишиной в рукаве, ведь все, чего боялось человечество, было у меня, у нее, у нас обеих; лишь руку протяни. Пустота кутала силой, обдавала теплом, уравновешивала отзвук сердца, болела, но не подтачивала меня изнутри. Не нужны: физическая тишина, вакуум,
одиночество. Не нужно оставаться в комнате, баррикадировать двери и окна, отрывать себе уши, аккуратно разрезать их по краю, сберегая хрусткие хрящи. Через месяцы непокоя пустота стала спутником, оберегом, коконом; она стала настоящим моим домом. В университете меня терпели, не вызывали, сначала понимающе кивали, но все больше перешептывались за спиной, советовали взять «академ». Я решила уйти насовсем, а люди вокруг и снаружи безучастно молчали, отворачивались, удалялись, качали головами и жалели меня, нищенку без половины тела, без части семьи. Подумай, Катя, соберись : легко притормозить и очень тяжело вернуться. — Теперь и ты туда же, мало нам одной беды, да пришла откуда не ждали . И что дальше, в продавщицы пойдешь, в дворники, на завод? — родители на время остановились, замедлились. Они устали; отыгрывались на мне. — В дворничихи, да, Катерина? — поправлял маму папа. — Ты сама головой думаешь, как кормить себя будешь, как содержать? Мы же не вечные, я всю жизнь трудился, чтобы вы учились, ты, Катерина, училась в институте. Чтобы человеком стала! Но возвращаться, становиться человеком я не собиралась. Забрала документы. И все закончилось, отпало, больше мне не помнилось семестров литературного праха; и ее, вины, внезапно тоже не стало. Вина больше не пахла пивом, перекурами на этаже, в туалетах и на тургеневском крыльце; не стиралась прогулами с пятикурсниками
или взрослыми парнями. Я искала в них то, что найти, конечно, не могла. Вина перестала иметь запах, уксусный привкус возбуждения, а потому печали. Вина ушла внутрь. Мне развязали руки; выпустили на волю. — И как тебе не страшно у черта на куличках: маньяки изнасилуют, убьют или отправят в сексрабство, у вас там сплошная балабановщина, только вид из окна, не кино, — Женя, подруга, пугала на все лады. Небо дождило на рассвете, затягивалось на закате. Весна догоняла, горная грязь смешивалась, бурлила пеной на асфальте. Я уходила вслед за громоздкой тишиной улиц, трамвайным молчанием, гулом дворов, отчаянием обшарпанных домов. Лужи не сохли, распадались, но выживали — поучиться бы у них; в грязь дорог падали и падали невидимые слезы; и я слышала, как где-то рядом, в вечности, бродит Рыжий, наш поэт. «Если в прошлое, лучше трамваем…» Я ходила пешком. Всматривалась в лица людей, а от меня шарахались, ведь кто же ходит по Вторчику, задрав голову вверх. Некто без страха и инстинкта самосохранения. Неместных здесь в сумерках могли отметелить, обокрасть, пырнуть ножом, закинуть за помойку, за гаражи; искать потом их матерям. Но не меня, человека с меткой тишины. Днем я ходила по району застывших во времени пятиэтажек; они родились уже со струпьями на теле, с подвальной гнилью и жилищем- крышей для помойных птиц. Блуждала по району отсыревших дворов, что делят дети и алкаши, в местах бессмертного
странствия монохрома, сепии, в которой потеряны все остальные цвета. Думала, читала про себя стихи, одну и ту же строчку. Потом уходила в центр, тянуло к ленинской аллее и Литературному кварталу, к пятачку за Оперным, где сидел весь институт. Я шла и не падала, пока не заболят ноги, не загудят конечности. Иногда доходила до «жэбайки» — Жениного района; там, ссутулившись на качелях, мы пили отраву в ярких банках, делились мелочными мыслями, всем тем, для чего нужны приятели. К огда-то познакомились на подготовительных курсах в универе, но она не прошла по баллам и поступила в сельскохозяйственный. Теперь принимала меня в своих кварталах, а Вторчермет не любила, словно была глобальная разница в судьбах людей. Я же принимала ее закосы под плохую девчонку, ее эгоизм, ее черствость; никакой жалости, сочувствия в ней и не существовало, она делала усилие, спрашивая про мои дела. И этим все больше нравилась. В этот раз Женя угощала джин-тоником, и мы дули его, раскачиваясь лениво и медленно, задерживая внутри тепло спиртовых паров. — Дерьмовая погода. — Грязь под ее ботинками превратилась в гречневую кашу, и она все перемешивала ее, перемешивала, до готовности. Пригорит. Я отвернулась, прикончила банку; податливая жестянка смялась без усилий. — Скучаешь по инстику? — Нет. Забудь. Уже отброшен этот мертвый звук и альма- матер слёз.
Когда я поступила в уральский Гарвард на платное, то все шутила, что украла судьбу Сережи так же, как Фолкнер забрал у своего Бенджи семейный луг, продал его в оплату института. Брат фыркал: забудь свои фантазии, ведь тот герой, Бенджи, — совсем безумный, ненормальный, псих; оставь уже, отстань, не надо, никто не виноват, я же другой. Да брось, Сереж, родители боялись, что я так не поступлю; ведь ты «наш юный гений», а я девочка, никто. — Да лан тебе. Скучно же так. Я вот иногда думаю, тип, бросить все. А потом чё, ерундой страдать? Куда работать? Замуж выйти, дак телом не вышла, чтобы пацики бегали. Моя типа подруга Маринка при баблишке, работает недалеко в стриптизе, дома только красится и тел ик смотрит, а я не могу, ч ё-та в голове, видимо, еще осталось. На квартиру копит, вещи покупает. Знаешь, чё еще там делает? Женя легко засмеялась, а во мне засвербело. Наверное, коктейль, наверное, контрасты. — Отдается за деньги, как интердевочка . Ну, помнишь фильм ? — Я не смотрела. — Да как так, фильм детства, — она вздохнула, а потом ухмыльнулась, зубы у нее слегка пожелтели от крепкого чая с пятью ложками сахара. — Какая, грит, разница, давать утырку из подъезда, или бедному прыщавому однокурснику, или тут мужикам при деньгах, всего-то пузо потерпеть да перегар. — А давно вы знакомы? — С Маринкой-та? С детства, она ко мне привыкла, раньше мы обе не пришей кобыле хвост ходили, она нестрашная и тупая, я толстая, но поумнее,
а сейчас видишь, как вышло… Сейчас вот Мариша, Маришка. Зовет все в клуб развеяться, типа накрашу, грит, приодену, ха-ха, прираздену, потусишь, папика найдем, а то чё как лошара, мало ли любителей, а мне ч ё-т стремно пока. Женя погрустнела, закачалась сильнее. Скрип качелей убаюкивал, голова откинулась назад, я смотрела на белесое небо; желала лишь улететь. И тогда все равно я продолжала подначивать брата, вредить, но за месяцы и годы часть луга подвыцвела, подрастеряла былую остроту, а очарование рассеялось; теперь Сережа- Бенджи не скачет по траве; его здесь вообще нет. — Ну а так, типа, подумать, что мне этот институт? Куда дальше? Что делать? Зарплаты видела? На еду и прокладки, за газ, свет, чё там еще есть, заплатить, погулять раз-два в месяц, а если жить негде, снимать еще. Ни отложить, ни в отпуск сгонять, ни в «Мак Пик» сходить. Ай забей. Т ошно-то шно- тошно. Бли-и-ин. — Ну. — Хорошо забрало. Будешь еще одну пополам? На. И через минуту: — Мы тут кочевряжимся, осуждаем. А мож того, потом окажется, что эт Маринка нас всех умней? Я откинулась еще дальше, так, что, если еще немного, разломится позвоночник, стукнется с той стороны голова и покатится, свободная, вниз. — Будет прикол. Нам слишком тоскливо здесь жить. Женя и притащила нас в киноклуб «Посторонним В», прохрипев что-то про рутину и совет парня,