Книжная полка Сохранить
Размер шрифта:
А
А
А
|  Шрифт:
Arial
Times
|  Интервал:
Стандартный
Средний
Большой
|  Цвет сайта:
Ц
Ц
Ц
Ц
Ц

«Тайное знание» в традиционной русской культуре: ведьмы, колдуны, знахари (конец XIX — начало XXI в.)

Покупка
Новинка
Артикул: 890393.01.99
Доступ онлайн
1 875 ₽
В корзину
Монография представляет наиболее полное в отечественной науке комплексное исследование «тайного знания» русских ритуальных специалистов — ведьм, колдунов, знахарей. В центре внимания автора: научное поле понятия «народно-медицинское „тайное знание"»; символическая и социальная составляющие концепта «тайное знание», исследование прагматических функций; исследование телесных практик в достижении и функционировании «тайного знания»; ментальные (когнитивные) процессы достижения, сохранения, функционирования и передачи «тайного знания». Проводится анализ семантики и социальных функций особых психофизиологических состояний и эмоций в составе «тайного знания» ритуальных специалистов как особого «языка души и тела». Значительное место в работе уделено изучению статуса «тайного знания» и ритуального специалиста в социуме. Книга адресована историкам, этнологам, социологам, филологам, психологам, а также всем интересующимся проблемами русской духовной культуры.
Мазалова, Н. Е. «Тайное знание» в традиционной русской культуре: ведьмы, колдуны, знахари (конец XIX — начало XXI в.) : монография / Н. Е. Мазалова ; Музей антропологии и этнографии им. Петра Великого (кунсткамера) РАН, Институт этнологии и антропологии им. Н. Н. Миклухо-Маклая РАН. - 2-е изд. – Санкт-Петербург : Евразия, 2025. - 466 с. – (Magicum). - ISBN 978-5-8071-0670-4. - Текст : электронный. - URL: https://znanium.ru/catalog/product/2274371 (дата обращения: 19.11.2026). – Режим доступа: по подписке.
Фрагмент текстового слоя документа размещен для индексирующих роботов




Санкт-Петербург
Н. Е. МАЗАЛОВА
«Тайное знание»
в традиционной
русской культуре
ведьмы, колдуны, знахари 
(конец XIX — начало XXI в.)
МУЗЕЙ АНТРОПОЛОГИИ И ЭТНОГРАФИИ  
ИМ. ПЕТРА ВЕЛИКОГО (КУНСТКАМЕРА) РАН
ИНСТИТУТ ЭТНОЛОГИИ И АНТРОПОЛОГИИ 
ИМ. Н. Н. МИКЛУХО-МАКЛАЯ РАН
m
a
g
i
c
u
m
2-е издание, электронное


УДК 82.3(2Рос=Рус)
ББК 63.5(Рус)
М13
Утверждено к печати Ученым советом МАЭ РАН, ИЭА РАН
Рецензенты: 
доктор исторических наук Е. В. Ревуненкова 
доктор исторических наук М. М. Керимова
Ответственный редактор: 
доктор исторических наук В. И. Харитонова
М13
Мазалова, Наталия Евгеньевна.
«Тайное знание» в традиционной русской культуре: ведьмы, колдуны, знахари (конец XIX — начало XXI в.) / Н. Е. Мазалова ; Музей антропологии и этнографии им. Петра Великого (кунсткамера) РАН, Институт этнологии и антропологии им. Н. Н. Миклухо-Маклая РАН. — 2-е изд., эл. — 1 файл pdf : 466 с. — 
Санкт-Петербург : Евразия, 2025. — (Magicum). — Систем. требования: Adobe 
Reader XI либо Adobe Digital Editions 4.5 ; экран 10". — Текст : электронный.
ISBN 978-5-8071-0670-4
Монография представляет наиболее полное в отечественной науке комплексное исследование «тайного знания» русских ритуальных специалистов — ведьм, колдунов, знахарей. В центре внимания автора: научное поле 
понятия «народно-медицинское „тайное знание“»; символическая и социальная составляющие концепта «тайное знание», исследование прагматических 
функций; исследование телесных практик в достижении и функционировании 
«тайного знания»; ментальные (когнитивные) процессы достижения, сохранения, функционирования и передачи «тайного знания». Проводится анализ 
семантики и социальных функций особых психофизиологических состояний 
и эмоций в составе «тайного знания» ритуальных специалистов как особого 
«языка души и тела». Значительное место в работе уделено изучению статуса 
«тайного знания» и ритуального специалиста в социуме.
Книга адресована историкам, этнологам, социологам, филологам, психологам, а также всем интересующимся проблемами русской духовной культуры.
УДК 82.3(2Рос=Рус) 
ББК 63.5(Рус)
Электронное издание на основе печатного издания: «Тайное знание» в традиционной русской культуре: ведьмы, колдуны, знахари (конец XIX — начало XXI в.) / 
Н. Е. Мазалова ; Музей антропологии и этнографии им. Петра Великого (кунсткамера) РАН, Институт этнологии и антропологии им. Н. Н. Миклухо-Маклая РАН. — 
Санкт-Петербург : Евразия, 2024. — 464 с. — (Magicum). — ISBN 978-5-8071-06308. — Текст : непосредственный.
В соответствии со ст. 1299 и 1301 ГК РФ при устранении ограничений, установленных техническими средствами защиты авторских прав, правообладатель вправе требовать от нарушителя возмещения убытков или выплаты компенсации.
ISBN 978-5-8071-0670-4
© Мазалова Н. Е., 2023
© Лосев П. П. дизайн обложки, 2024
© Оформление ООО «Издательство 
«Евразия», 2024


Введение
Ценность знания как в традиционном, так и современном социуме всегда была и остается непреходяща. Проблемы концептуализации знания, его происхождения издавна привлекали внимание исследователей  — представителей разных наук. В  этой 
связи интересно исследование традиционного народного знания — его характера, законов возникновения и функционирования, а также его носителей.
В ситуации значительного разрыва между глобальными процессами культурной унификации современного мира и одновременной установкой на сохранение культурного разнообразия 
в международном (глобальном) масштабе все больше нарастает 
интерес как со стороны исследователей, так и  со стороны различных правозащитных организаций к  определению границ 
и  форм существования традиционной культуры. На международном и  отечественном уровнях активно создается законодательство, направленное на сохранение и поддержание коренных 
(традиционных) культур.
Идея культурного и биологического разнообразия и сохранения традиционных знаний коренных народов исходит из априори 
заданной модели дихотомии между цивилизованными и  естественными (в  данном случае  — коренными) народами, что является слегка завуалированным наследием эпохи колониализма. 
Безусловно позитивная идеология мультикультурализма и  поддержания этнических различий соседствует с  экологической проблематикой и идеей биоразнообразия, акцентируя внимание на 
правах небольших народов, их хозяйственных и художественных 


практиках, иногда превращая носителей этих культур в персонажей этнического спектакля.
Между тем целый ряд промышленно развитых стран, соперничающих в технологических и информационных сферах с цивилизованным миром, сохраняет внутри своего мира целые пласты 
традиционных практик и  установок. Такова, например, Япония. 
Такова и наша страна, не только сохраняющая практики и культуры населяющих ее малых народов, но и дающая почву для развития и передачи традиционных знаний русского народа.
Здесь стоит отметить, что накоплению и исследованию традиционной культуры русских способствует особая научная и культурная традиция, сформировавшаяся в нашей стране. В отличие 
от западной, преимущественно англо-французской этнографии, 
отечественная этнографическая наука начиналась с  описания 
собственного сельского населения. Эта особенность сближает 
нашу научную традицию с германской этнологией, повлиявшей, 
впрочем, не только на русскую этнографию, но и,  например, на 
этнографию скандинавских стран, точно так же рассматривающих собственное культурное пространство, вычленяя в нем как 
традиционное, так и  инновационное пространство. Отличие же 
отечественной школы этнографии заключается в том, что культурное и этническое разнообразие для российского государства 
было актуально на самых ранних этапах становления нашей науки. Описание обычаев, мифологии, верований, а также различных языческих практик, органично сочетавшихся в  крестьянской среде с православием, активно осуществляется уже в конце 
XVIII  в. Впрочем, тут стоит отметить, что первые этнографические описания создавали немецкие ученые, составлявшие основной костяк Академии. Однако уже к середине XIX в. установилась 
традиция описания культуры народов Российской империи, где 
существенную часть занимало исследование русской деревни.
За два столетия изучения различных культур мировая этнология и антропология сформулировали концепт традиционного 
знания, под которым принято подразумевать знания небольших 
коренных народов или местных общин, как правило, существующих в  согласии с  родной им природой и  сохраняющих исконный уклад жизни. Это включает в себя знания о традиционных 
способах изготовления орудий труда, методах охоты, ведения 
сельского хозяйства, этноботанику, акушерство, а  также экологические знания, т.  е. знания о  местной природе, традиционную (народную) медицину, навигацию по звездам и положению 


Введение
светил в небе, ремесленные навыки, этноастрономию, представления о климатических и природных циклах. Считается, что эти 
системы знаний обычно основаны на накоплении эмпирических 
наблюдений и взаимодействии с окружающей средой.
Традиционные знания передавались из поколения в  поколение, от человека к человеку, из уст в уста в форме мифов, легенд, 
преданий, сказок и иных видов фольклора, а также в форме передачи обрядов и  ритуалов, инструментальных умений, техник 
тела, обрядовых песен и  обычаев. На разных этапах изучения 
этого материала были сформулированы различные градации тех 
или иных отраслей знаний, предлагались разные классификации 
народных представлений, выделялись рациональные и иррациональные представления. До недавнего времени, вплоть до конца 60-х  гг. ХX  в. в  антропологии знания и  этнографии доминировал заложенный еще эволюционистами стадиальный подход, 
предполагающий оценочные суждения о  дикости, примитивности традиционных форм знания. В такой перспективе традиционные формы противопоставлялись сугубо рациональному научному знанию, как правило, соотносимому с  новоевропейской 
рациональностью как с  высшей формой знания. Несомненно, 
подобный подход делал ученых глухими к  целым направлениям народного знания, относя их к области воображения или вовсе — театрализованным мистификациям.
Тем не менее развитие различных социальных дисциплин, таких как гносеология, философия науки, социология и антропология знания, делают возможным рассмотрение подобных систем 
не как этапа эволюции когнитивных способностей общества 
и человека, а как самостоятельных систем знаний, возникающих 
при определенных условиях.
За последние пятьдесят лет начиная с  конца 60-х  гг. XX  в. 
в философии, социологии науки и гносеологии произошли существенные изменения. Во-первых, в  это проблемное поле властно вторглась теория коммуникации, повсеместно обнаруживая 
зависимость сообщения от материального носителя коммуникации и способов его передачи. Это обстоятельство, кстати, позволило этнографической науке окончательно отказаться от противопоставления сложных (развитых) и  примитивных (отсталых) 
обществ и  разработать более сложные классификации и  типологии традиционных культур. На смену простым дуальным схемам: «дикость и  цивилизация», «логическое и  пралогическое 
мышление» приходят исследования различий между устным 


и  письменным периодом существования культуры, появляется анализ зависимости структуры общественных отношений от 
доминирующих форм коммуникации; исследователи начинают 
обращать внимание на различия кочевых и оседлых форм существования культуры.
Во-вторых, в 70-х гг. двадцатого столетия в естественных науках, а вслед за ними и в науках гуманитарных, возникает новая 
эпистемологическая перспектива, получившая название «конструктивизм». Согласно этой перспективе классическая система 
противопоставления субъекта и объекта не что иное, как риторический прием, призванный сводить любое суждение к истинности или ложности. Как говорил один из отцов-основателей 
конструктивизма биолог Умберто Матурана: «Объективность — 
это заблуждение, что наблюдения могут быть сделаны без 
наблюдателя»  [Матурана 1978: 3]. Данное утверждение было 
продиктовано отнюдь не умозрительными рассуждениями, а наблюдениями за живыми организмами и последовательной критикой информационной (кибернетической) модели описания 
живой системы. Выдвинутый им тезис о  внутренней связности 
любой живой системы очень скоро вырос в  стройную концепцию аутопоэзиса (буквально  — «самотворение») живого и  способности живых организмов не только к  самовоспроизводству, 
но и активному изменению среды в процессе самовоспроизводства. Эти выводы и анализ поведения и когнитивных процессов 
у высших животных заставил ученого задать целый ряд вопросов о том, что такое знание, реальность, объективность. Если попытаться кратко резюмировать суть дискуссий, вспыхнувших 
вокруг поставленных им вопросов, то можно сказать, что в  результате произошло смещение в  понимании научного знания: 
не как репрезентации реальности, а  как процесса ее конструирования. Таким образом, знание  — это системно обусловленный когнитивный процесс, а не репрезентация [Peschl & Riegler 
1999]. При этом «все сказанное говорится наблюдателем другому наблюдателю, которым может быть он сам», т.  е. знание 
и  сознание  — всегда диалог. Как минимум знание конвенционально, а как максимум — сконструировано в процессе взаимодействия людей.
Более того, современное общество, основанное на знаниях, 
должно оцениваться по его способности и  готовности постоянно пересматривать знания [Крон 1997]. Подобный подход в естественных науках не мог не сказаться на науках гуманитарных. 


Введение
Приход в это проблемное поле феноменологической социологии 
очень быстро позволил существенно расширить область исследования знания и поставить вопрос о процессе конструирования 
повседневного знания.
В работе «Социальное конструирование реальности П. Бергера 
и Т. Лукмана приводится феноменологическое изложение социологии знания  [Бергер, Лукман 1995]. Феноменологическая социология знания занимается в  первую очередь «повседневным 
знанием», реальностью «жизненного мира», которая предшествует теоретическим системам. Исследователи понимают «реальность» как «качество, присущее феноменам, иметь бытие, независимое от нашей воли и желания», а знание «как уверенность 
в  том, что феномены являются реальными и  обладают специфическими характеристиками»  [Бергер, Лукман 1995:  9]. Реальность, по мнению исследователей, имеет комбинированный 
характер: институционализированный и  объективный, кроме 
того, она содержит и субъективные значения. Социальная реальность, соразмерная человеку, определяется тем, что существующий социальный порядок представляется людям естественным. 
Это касается как традиционного, так и  современного общества 
(modern society), где инновация преобладает над традицией. Вот 
как авторы рассматриваемой работы формулируют программу 
социологии знания: «Согласно нашей точке зрения, социология 
знания должна изучать все то, что считается в  обществе „знанием“, невзирая на обоснованность или необоснованность (по 
любым критериям) такого „знания“. И  поскольку всякое человеческое „знание“ развивается, передается и  сохраняется в  социальных ситуациях, социология знания должна попытаться 
понять процессы, посредством которых это происходит и  в  результате чего „знание“ становится само собой разумеющейся „реальностью“ для рядового человека. Иначе говоря, мы считаем, 
что социология знания имеет дело с анализом социального конструирования реальности» [Бергер, Лукман 1995, 12–13]. То есть, 
как мы отмечали выше, знание перестает быть репрезентацией 
реальности, но становится процессом порождения реальности. 
По сути, мир вокруг нас оказывается соткан из непрерывных актов объективации и институализации, являющихся результатом 
взаимодействия активных познающих субъектов. Грандиозную 
роль помимо операциональных и символических практик в этом 
процессе играет язык. «Язык возникает в  повседневной жизни 
и тесно связан с ней. Кроме того, он соотносится с реальностью, 


которую я  воспринимаю бодрствующим сознанием и  которой 
управляет прагматический мотив (то есть совокупность значений, имеющих непосредственное отношение к настоящим и будущим действиям), которую я  разделяю с  другими людьми как 
нечто само собой разумеющееся. Хотя язык может использоваться и  по отношению к  другим реальностям, но даже и  тогда он 
сохраняет свои корни в  реальности повседневной жизни». Это 
очень важное замечание в  отношении именно повседневности. 
Поскольку именно язык дает нам возможность взглянуть на то, 
чем же для традиционной русской культуры является знание 
и каким образом это знание соотносится с повседневностью.
Представитель мифологической школы Н.  А.  Афанасьев исследовал «высшее ведение»  — знание ведьм, колдунов, знахарей в контексте мифологии [Афанасьев 1851, 1865–1869, 1994]. 
Проведя лингвистический анализ, он сделал вывод о  том, что 
корень вед- в словах «ведун», «ведьма», «ведунья», «вещица» является синонимом корня зна- в  словах «знахарь», «знахарка». 
Оба корня обозначают «высшее ведение». Он раскрыл понятие 
«высшее ведение», которое, по его мнению, дается свыше и  заключается в  способности осуществлять контакты с  природой: 
«Ведение понималось как чудесный дар, ниспосылаемый человеку свыше; оно по преимуществу заключалось в умении понимать таинственный язык обожествленной природы, наблюдать 
и истолковывать ее явления и приметы, молить и заклинать ее 
стихийных деятелей; на всех знаниях, доступных язычнику, лежало религиозное освящение: и древний суд, и медицина, и поэзия — все это принадлежало религии и вместе с нею составляло единое целое» [Афанасьев 1851: 104]. Н. А. Афанасьев обратил 
внимание на связь знания и умения в магических практиках.
В конце ХХ  — начале ХХI  в. лингвисты обращаются к  исследованию семантических примитивов и «концептов» знания. Так, 
Ю.  Апресян, исследуя семантический примитив «знать», отмечал, что знание человек получает из внешнего источника. Хранилищем знания является память. Ценность знания оценивается источником, из которого оно получено. Апресян различает 
чувственное и сверхчувственное знание, полученное от высших 
сил. Это значение наличествует в  глаголе «ведать» и  родственных ему словах, оно указывает на мистический характер знания [Апресян 1995, т. 2: 420].
Лингвисты неоднозначны в  мнении о  различиях между глаголами «ведать» и  «знать». Так, по мнению Ю.  С.  Степанова, 


Доступ онлайн
1 875 ₽
В корзину