Болезни роста отечественной патентной системы
Покупка
Новинка
Издательство:
Пробел-2000
Год издания: 2026
Кол-во страниц: 284
Дополнительно
Вид издания:
Сборник
Уровень образования:
Дополнительное образование
ISBN: 978-5-907975-64-4
Артикул: 889109.01.99
Хорошкеев Владимир Александрович - патентный поверенный РФ (регистрационный № 78), эксперт судебной патентно-технической экспертизы. Патентовед-практик с опытом работы более 40 лет. Опыт судебного
эксперта более 20 лет. Проводил экспертизы и рецензировал заключения экспертов по делам об использовании патентов на изобретения, полезные модели, промышленные образцы, товарные знаки и секреты производства
(ноу-хау). Автор около 40 опубликованных статей на профессиональные темы, часть которых представлена в сборнике. Книга адресована всем интересующимся данной тематикой.
Скопировать запись
Фрагмент текстового слоя документа размещен для индексирующих роботов
Москва БОЛЕЗНИ РОСТА ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ПАТЕНТНОЙ СИСТЕМЫ В.А. Хорошкеев Сборник статей
УДК 347.77/78
ББК 67.404.3
Х82
© «Пробел-2000», 2026
© Хорошкеев В.А., текст, 2026
ISBN 978-5-907975-64-4
Хорошкеев, Владимир Александрович
Болезни роста отечественной патентной системы : Сб. статей. – Москва : Пробел-2000, 2026. – 284 с.
ISBN 978-5-907975-64-4
Хорошкеев Владимир Александрович – патентный поверенный РФ
(регистрационный № 78), эксперт судебной патентно-технической экспертизы. Патентовед-практик с опытом работы более 40 лет. Опыт судебного
эксперта более 20 лет. Проводил экспертизы и рецензировал заключения
экспертов по делам об использовании патентов на изобретения, полезные
модели, промышленные образцы, товарные знаки и секреты производства
(ноу-хау). Автор около 40 опубликованных статей на профессиональные
темы, часть которых представлена в сборнике.
Книга адресована всем интересующимся данной тематикой.
Х82
Предисловие Намерение познакомить кого-то с профессией патентного поверенного, а для заинтересовавшихся поделиться опытом работы, поначалу трудностей не предполагало. Достаточно подготовить сборник статей, уже опубликованных в профессиональных периодических изданиях за последние двадцать пять лет. Правда, меняющиеся времена и обстоятельства требуют комментарии и дополнения к ранее написанному. А еще нужно что-то вроде введения в тему с примерным заголовком «А ты кто такой?» или «Как я вляпался в патентоведение». Вот с этого и начинаю. К концу 1983 года автор (это я про себя) представлял собой молодого специалиста, окончившего Московский химико-технологический институт имени Менделеева и аспирантуру Института атомной энергии имени Курчатова, член партии, семейный, двое детей. Заработная плата молодых специалистов звезд с неба не обещала и среди моих однокурсников и коллег по работе было распространено явление «подработка». Диплома об образовании это не требовало, но какие-то деньги периодически в семейный бюджет добавляло. Коллеги делились информацией где требуются грузчики, землекопы, подсобные рабочие на стройке и на железнодорожных путях. И вот дошли сведения, что можно подрабатывать там, где грузы таскать не нужно, а высшее образование обязательно. Там – это во Всесоюзном научно-исследовательском институте государственной патентной экспертизы – ВНИИГПЭ. Работа заключалась в рассмотрении и оценке технических идей, которые возникали по мере развития науки и техники и могли внедряться в производство. На идеи, которые признавались изобретениями, выдавали авторские свидетельства или патенты. Проблема кадров во ВНИИГПЭ существовала всегда. Институт делился на отделы, в которых рассматривались изобретения в разных областях техники: отдел металлургии, отдел строительства, отдел транспорта, отдел легкой промышленности и т.д. – всего 24 отдела. В штат экспертов требовались специалисты очень
многих специальностей, да как же охватить такое разнообразие… Выход нашелся в привлечении внештатных экспертов, готовых подработать по понятной им специальности, но совсем не обязательно совпадающей со специальностью по диплому. Так я, инженер-технолог материалов для ядерной энергетики, стал внештатным экспертом отдела пищевой промышленности и начал рассматривать заявки на изобретения по узкой теме «тара и упаковка». Работа меня заинтересовала, причем не только финансово и совсем не из-за чудес технологии упаковки. Заинтересовала профессия патентоведа. Теоретические основы профессии давал Центральный институт повышения квалификации руководящих работников и специалистов народного хозяйства в области патентоведения (ЦИПК). Название длинное и не очень престижное, но все-таки второе высшее образование. Сейчас это Российская государственная академия интеллектуальной собственности. Совсем другое звучание. Дальнейшая трудовая деятельность объединила работу в лабораториях Курчатовского института, внештатную экспертизу в отделе пищевой промышленности ВНИИГПЭ и учебу на вечернем отделении ЦИПК. Долго такое сочетание не продержалось. Научная тема, которой я занимался на основной работе, оказалась бесперспективной для применения в производстве, а с непосредственным руководителем возникли разногласия, причем не по научной части, а по административно-партийной линии. С другой стороны, накапливался опыт экспертной работы, которым щедро делились моя наставница Вера Ивановна Сорокина и коллеги-эксперты отдела пищевой промышленности. Руководствоваться в работе следовало Инструкцией по государственной научно-технической экспертизе изобретений (ЭЗ-2-74). Если встречались ситуации, не предусмотренные инструкцией, за решением вопроса можно было обратиться в отдел методологии, в котором работала группа наиболее опытных экспертов. Пригодились и полученные в Менделеевском институте знания технического английского языка. В нескольких эпизодах сумел помочь коллегам понять содержание патентных документов
на английском языке. Без внимания это не осталось. Во внутриинститутских разговорах руководитель международного отдела поделился кадровой проблемой – нет сотрудника, который знал бы практику патентной экспертизы и разбирался в английском языке. Меня быстро нашли и сделали предложение, от которого я не смог отказаться. В начале 1985 года я расстался с Курчатовским институтом и занял должность заведующего группой отдела международной патентной кооперации. Группа состояла из двух человек – меня самого и переводчицы Валентины Михайловны, которая владела тремя европейскими языками и занималась обработкой документов, поступавших по Международному договору о патентной кооперации (PCT). В русском произношении он именовался «договор пи-си-ти». Патентные системы стран (в том числе СССР), принявших участие в договоре PCT, базировались на близких основаниях, но включали и немало национальных особенностей. Заявки на выдачу патента, которые поступали согласно договора PCT, следовало рассматривать по международным правилам. Моя обязанность заключалась в проверке и корректировке тех действий экспертов, которые обосновывались требованиями национального законодательства, но не соответствовали международным нормам. Узко сформулированная обязанность выливалась в отнюдь не узкий объем работы. Документы экспертизы для обязательной проверки поступали изо всех отраслевых отделов института. Помимо правовых вопросов приходилось вникать и в технические особенности изобретений. В один рабочий день могли рассматриваться конструкция сталеплавильной печи, узлы соединения трубопроводов, технологии переработки лекарственных растений, выкройки женского белья, способы геодезической съемки местности и даже устройство вечного двигателя. Просто рутинная работа. В 1987 году меня нашли еще раз. На этот раз нашла дирекция института и опять из-за кадровых проблем. Вы же химик и член партии, а нужен заместитель заведующего в отдел неорганической
химии. Я пошел посоветоваться в знакомый мне отдел пищевой промышленности. Заместитель заведующего Наталья Тимофеевна Коровяковская, глубоко уважаемый мной человек и специалист, сказала однозначно: «Соглашайся, но помни, что свою голову каждому подчиненному не приставишь». В подчинении у меня оказалось двенадцать экспертов. Должностные обязанности формулировались лаконично и загадочно – руководить работой. Должностных инструкций для этой штатной должности не существовало. Но одна обязанность вменялась конкретно – проверять и подписывать итоговые решения экспертизы. Рядовые эксперты правом подписи не обладали. Производная обязанность – отвечать на жалобы по поводу предполагаемых и реальных ошибок подчиненных экспертов. Все остальные организационные и административные действия оставались на мое усмотрение. Вопросы, не предусмотренные инструкциями, а встречались они достаточно регулярно, подчиненные эксперты теперь передавали на разрешение мне. В одном запутанном случае я обратился за советом в отдел методологии. Результат ошеломил меня самого. Главный методолог Людмила Владимировна Сабода, едва взглянув на принесенные материалы, удивленно спросила: «И с этим вы пришли ко мне?» – А к кому я еще могу обратиться? – Но это же заявка на выдачу патента! (А не авторского свидетельства – прим. авт.) – Да, и что? – Когда возникают сложности с патентом я экспертов со всего института сразу отправляю к вам. Круг замкнулся. Теперь и вопросы методологии тоже стали моими. Свои инициативы на тему о том, что и как можно делать лучше для организации работы, я постоянно и беззастенчиво излагал заведующей отделом Галине Николаевне Бахтюковой. Она терпеливо все выслушивала, но каких-то изменений в сложившемся порядке работы не наступало. Инициативы, как известно, наказуемы,
а терпение не бесконечно. В конце 1989 года Галина Николаевна сказала: «Принимай отдел. Я возвращаюсь в эксперты. В дирекции уже все согласовано». Чего-чего, а этого я от непосредственного начальника никак не ожидал. Дирекция института о возможных последствиях тоже не задумывалась. Состав отдела 80 человек, из которых 60 экспертов, плюс заместители заведующего, редакторы и технический персонал. Письменных должностных инструкций для заведующих отделом тоже не было. То есть, руководить работой и нести ответственность за работу всего отдела. У тебя там были какие-то инициативы – попробуй их реализовать. Начинать пришлось со все той же проблемы кадров. По штату заведующему отделом полагалось в помощь четыре заместителя. Реально существовал только один. Двух кандидатур на эту должность я присмотрел сам. Заместитель директора, за которым был закреплен отдел неорганической химии, мои кандидатуры отклонил категорически. Фамилии у них не типичные, или наоборот типичные, да еще и беспартийные. В общем, эти не подходят. Пришлось идти другим путем. Я представил в дирекцию список из шестнадцати наиболее опытных экспертов отдела с настоятельным предложением предоставить им право подписи решений о выдаче авторских свидетельств и патентов. Это ломало всю сложившуюся систему работы. Никогда такого не было и вот пришлось. Соответствующий приказ по институту был издан совсем без энтузиазма дирекции. Следующий эпизод, доставивший беспокойство дирекции, не заставил себя долго ждать. В Государственном комитете по делам изобретений и открытий прошла выборочная проверка результатов работы патентной экспертизы по публикациям в издании «Бюллетень изобретений». По мнению проверяющего четыре изобретения входили в неформальную категорию «над нами же будут смеяться…», и регистрацию изобретения нужно отменять. Соответствующее указание поступило в дирекцию института, а затем и мне лично. Одно из «забракованных» изобретений рассматривалось в нашем отделе, и под итоговым решением стояла моя подпись.
Я предложил обосновать указание ссылкой на конкретную правовую норму, которая якобы не была соблюдена. Такой нормы не нашлось, но указание продолжало действовать (устное). Тогда оформите его в письменном виде за подписью директора института. На такой перевод стрелок не согласился уже директор. Ситуация постепенно рассосалась сама собой, но осадок остался. Очередной проблемный вопрос, требовавший решения руководства, относился ко всем экспертным отделам и связан был с оплатой труда экспертов и нормой выработки. Должностной оклад каждого эксперта был однозначно связан с количеством заявок, которые требовалось рассматривать ежемесячно. По действовавшему законодательству был установлен срок рассмотрения каждой заявки, а поступали они как правило в количестве, превышающем суммарную норму выработки для всего отдела. Избыточные заявки просьбами и уговорами нагружали на экспертов сверх плана. По неписанному правилу за каждую избыточную заявку эксперт получал так называемый отгул на рабочий день. Отгулы нарастали постоянно, а использовать их в больших количествах было невозможно из-за необходимости выполнять план следующего месяца. В профсоюзном комитете института обсуждались пожелания экспертов о замене отгулов на выплаты за сверхплановые работы. Фактически речь шла о замене повременной оплаты труда на сдельную, причем задним числом. Пожелания экспертов я поддержал, а дирекция института в порядке эксперимента согласилась попробовать что получится. Заведующим всех экспертных отделов была дана команда представить для оплаты данные по объему уже выполненных избыточных работ. Данные были собраны, проверены и подтверждены. Но представлять для оплаты сразу весь объем заведующие не решались. Сработало мнение «для проверки покажем некоторую часть, а в дальнейшем пойдем по накатанному пути». Весь объем полностью представил только отдел неорганической химии. Внутренний голос сказал брать надо все сразу. Потом может и не наступить. Планируемые выплаты нашему отделу оказались больше чем у трех следующих отделов вместе взятых. В день получки свер
шилось… Часть экспертов помимо обычной заработной платы получили суммы равные нескольким месячным окладам. Двое экспертов нашего отдела получили по восемь месячных окладов. Информация распространилась мгновенно и с очень своеобразными последствиями. Руководитель соседнего отдела пришел проситься экспертом в наш отдел, пояснив: «а то они меня разорвут». Эксперты его отдела вообще никаких дополнительных выплат не получили. Заведующий отделом свои данные придержал, намереваясь сначала посмотреть, что получится у других. Претензии в свой адрес я получил и снизу, и сверху. Эксперты, которые ранее категорически отказывались от рассмотрения заявок сверх установленной нормы, посчитали себя обиженными: «Почему нам не сказали, что будут оплачиваться сверхплановые заявки? Мы бы тогда тоже…» Со стороны дирекции реакция была серьезнее: «При таких выплатах не гонит ли ваш отдел откровенную халтуру? Будем проверять качество работы». Недостатки в работе и даже явные ошибки в отдельных случаях при таких объемах работ совсем не исключались. Камень в огород экспертов я бы за это не бросил. Но этот камень мог прилететь сверху. Дирекция потребовала представить для проверки шесть произвольно выбранных заявок, рассмотренных одним из наиболее «разбогатевших» экспертов. Под микроскопом оказалась работа Ольги Павловны Калякиной. За ее работу я был полностью спокоен. Придраться было не к чему. Вряд ли Ольга Павловна сама подозревала, что отстояла репутацию всего отдела. Тем временем список моих прегрешений как руководителя отдела продолжал нарастать. Следующий эпизод был связан с темой обучения так называемой «гражданской обороне». Рассматривался сценарий на случай объявления в стране военного положения и эвакуации населения. Руководители отделов должны были срочно прибыть на рабочее место и готовить массивы документов для отправки за Урал. Поскольку сценарий никак не учитывал наличие семьи и детей, изучать фантазии о возможной эвакуации я отказался. Еще один отказ касался добровольно-принудительного повышения политической грамотности, которую предписывалось по
вышать в вечернем университете марксизма-ленинизма при районном комитете КПСС. Пару занятий я все-таки посетил, но на этом решил остановиться. Когда намеки на пропуск занятий стали надоедать, я проинформировал партийный комитет о своем выходе из партии и сдал партбилет. По этому поводу было проведено партийное собрание. В партийную ячейку кроме меня входили несколько экспертов отдела и заместитель директора института. Однопартийцы оказались перед неразрешимой проблемой: объявить мне вдогонку строгий выговор или исключить из партии. Так я уже исключился! Заместитель директора в своем выступлении воззвал к стыду и совести. Вас же в свое время рекомендовали, то есть за вас поручились. Как вы сможете смотреть этим людям в глаза? О своей партийности стоит упомянуть особо. В шестидесятых годах прошлого века в КПСС – партии пролетариата – этого самого пролетариата оказалось заметно меньше кабинетных работников, интеллигенции. Прием в партию лиц, не относящихся к рабочему классу, временно ограничили. Когда посчитали, что классовый состав несколько выровнялся дали разрешение принимать по разнарядке отдельных студентов. Под первую же разнарядку я и угодил. В институт я поступал уже имея стаж работы за станком и два года службы в армии. Студентов с таким предшествующим опытом было совсем мало. Сам я в КПСС вступать не стремился – мне предложили. Предложил декан физико-химического факультета (в будущем – министр высшего образования СССР) Геннадий Алексеевич Ягодин – человек искренне уважаемый подавляющим большинством коллег и студентов. Он же дал мне письменную рекомендацию для вступления. Я для себя решил «не помешает». На следующий день после уже упомянутого последнего для меня партсобрания дошел слух «из партии вышел Г.А. Ягодин». Мое собственное решение просто попало в общий поток. Из Конституции СССР была исключена статья о руководящей роли КПСС. Пожалуй, с этого эпизода я почувствовал постепенное выдавливание из системы государственной службы. В конце концов на