Летописец и историк конца XVII века. Очерки исторической мысли «переходного времени»
Покупка
Новинка
Тематика:
Беллетристика и публицистика
Издательство:
Директ-Медиа
Автор:
Богданов Андрей Петрович
Год издания: 2019
Кол-во страниц: 219
Дополнительно
Вид издания:
Монография
Уровень образования:
Дополнительное профессиональное образование
ISBN: 978-5-4475-9784-9
Артикул: 883327.01.99
Книга посвящена творчеству двух талантливых авторов XVII в., создавших крупные исторические сочинения до реформ Петра I. Патриарший летописец Исидор Сназин, развивая взгляды коллег, в классической форме летописи блестяще изложил теорию первенства славян и Руси в мировой истории. «Созерцание краткое» противника патриарха, Сильвестра Медведева, стало предтечей и образцом будущего жанра документальной исторической публицистики. В монографии рассмотрены концепции, методы и источники этих видимых антиподов, выступавших на деле соратниками в формировании исторической науки в России. Для специалистов, студентов гуманитарных вузов и серьезных любителей истории русской культуры.
Скопировать запись
Фрагмент текстового слоя документа размещен для индексирующих роботов
А. П. Богданов ЛЕТОПИСЕЦ И ИСТОРИК конца XVII века ОЧЕРКИ ИСТОРИЧЕСКОЙ МЫСЛИ «ПЕРЕХОДНОГО ВРЕМЕНИ» Издание второе, исправленное и дополненное Москва Берлин
УДК 93(47) ББК 63.1(2) Б73 Богданов А. П. Б73 Летописец и историк конца XVII века: очерки исторической мысли «переходного времени» / А. П. Богданов. — Изд. 2-е, испр. и доп. — Москва ; Берлин : Директ-Медиа, 2019. —218 с. DOI: 10.23681/495856 ISBN 978-5-4475-9784-9 Книга посвящена творчеству двух талантливых авторов XVII в., создавших крупные исторические сочинения до реформ Петра I. Патриарший летописец Исидор Сназин, развивая взгляды коллег, в классической форме летописи блестяще изложил теорию первенства славян и Руси в мировой истории. «Созерцание краткое» противника патриарха, Сильвестра Медведева, стало предтечей и образцом будущего жанра документальной исторической публицистики. В монографии рассмотрены концепции, методы и источники этих видимых антиподов, выступавших на деле соратниками в формировании исторической науки в России. Для специалистов, студентов гуманитарных вузов и серьезных любителей истории русской культуры. Монография публикуется в авторской редакции УДК 93(47) ББК 63.1(2) ISBN 978-5-4475-9784-9 © Богданов А. П., текст, 1994, 2019 © Издательство «Директ-Медиа», оформление, 2019
Историки переписывают друг друга. Таким
способом они избавляют себя от лишнего труда
и от обвинений в самонадеянности. Следуйте их
примеру, не будьте оригинальным. Оригинально мыслящий историк вызывает всеобщее недоверие, презрение и отвращение.
Анатоль Франс. Остров пингвинов
I wish hi would explain His Explanation
J. G. L. Byron1.
ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ
ТАЙНА «ПЕРЕХОДНОГО ВРЕМЕНИ»
Одной из примечательных черт отечественной истории является глубокая пропасть между Древней и Новой Россией, между
древнерусской и современной культурой, между состоянием всех
сторон жизни страны до и после петровского царствования.
Особенно отчетливо сие явление выражено в представлениях
о развитии исторической книжности: являясь предметом историко-филологического исследования, историография (или историческая литература) испытывает влияние как достижений,
так и заблуждений этих системообразующих (но искусственно
разделенных) дисциплин.
1 Классический перевод Т. Гнедич гротескно подчеркивает иронию этой
строки посвящения к «Дон-Жуану»:
«Он многое берется объяснять,
Да жаль, что объяснений не понять».
Точнее выглядит комментарий Х. Л. Борхеса («Аватары черепахи»), видящего здесь проблему определения понятий, составляющих определения, которая восходит к примерам бесконечной регрессии Секста Эмпирика, Фомы
Аквинского, Зенона Элейского и др.
Историки, по-разному оценивая результаты петровских реформ, достаточно единодушно видят до них темную, непросвещенную страну, отсталую в экономическом и военном отношении, государство патриархального застоя в управлении и всей организации. Филологи попросту считают литературу допетровского времени древнерусской, а послепетровскую — новой, хотя отлично знают, что Новое время исчисляется в мире отнюдь не с XVIII века. Истоки этого замечательного парадокса кроются в общеисторической аксиоме, определявшей до недавнего времени направленность гуманитарных исследований по русской истории. Суть ее в том, что Русь, благодаря татарскому нашествию, превратностям раздробленности, издержкам централизации, Смуте и т. п. отстала в своем развитии от стран Западной Европы и в результате проведенной «сверху» Петром I «европеизации» после веков замкнутости (еще одна константа) приобщилась сразу к новейшим достижениям культуры, техники и т. д. Теория «европеизации» с ее «модернизацией», «догоняющим развитием» и прочим хитрыми понятиями достаточно разработана как для колониальных стран, так и для государств Восточной Европы. Однако в случае с Россией речь идет именно об аксиоме, предоставляющей изучать следствия, не требуя доказательств наличия самого процесса. Деление истории и литературы на древнерусскую и новую по рубежу XVII и XVIII вв., по преобразованиям «Петра Великого» явилось следствием отнюдь не новомодных идей, но политической потребности, восчувствованной еще «Отцом Отечества» (а впоследствии, не менее сильно — «Отцом народов» со товарищи). Питаемая душевным стремлением интеллигенции к службе, официозная пропаганда силилась представить регулярное государство определяющим фактором прогресса страны. В дальнейшем сама специализация исследователей на
«древней» и «новой» истории и литературе способствовала
углублению искомой пропасти.
Правда, во всех отраслях историко-филологических знаний
принято оговариваться, что де крутые перемены стали необходимы в результате объективного развития страны, что Петр как
новатор имел неких предшественников, а ростки его реформ
пробивались местами и раньше. Но обязательные рассуждения
о подготовленности России к коренным преобразованиям выглядят бледно и неубедительно. Это и понятно — они призваны
лишь укрепить легенду ссылками на закономерность обновления страны харизматическим лидером, о насильственной «европеизации» Руси, без коей немыслима дальнейшая история
великой державы и современная культура.
Благоразумно не затрагивать коллег-историков, продолжающих пользовать миф о преобразовании отсталой Московской
Руси «Петром Великим». В филологии же господствующая
позиция превосходно выражена классическим учебником
Н. К. Гудзия, доводящим «древнюю русскую литературу до
начала XVIII в., т. е. до того культурного перелома в судьбах
России, который связан с петровскими реформами». При этом
многим поколениям филологов внушалось, что «лишь литература XVIII в. служит непосредственным (выделено Гудзием) органическим преддверием к русской литературе XIX в.»2
«Разрыв времен» столь значителен, что даже Д. С. Лихачев,
назвавший конец XVII — первую четверть XVIII в. «мостом
между древним и новым периодами русской литературы»
и выделивший XVII в. как эпоху перехода от истории памятников к истории стилей, к преобладанию индивидуального
начала над «соборным», как время зарождения литературного
вымысла в исторической книге и литературных направлений
2 Гудзий Н. К. История древней русской литературы. Изд. 7-е, испр. и доп.
М. 1966. С. 10.
в современном значении этого термина, — даже Лихачев, повторяю, обладающий отличной от коллег степенью свободы — признал, что в реальности видит в литературе петровского времени застой и упадок3. Тогда откуда же взялась новая литература и, в частности, современная историческая книга? — Получается, что она возникла после Петра, на новой культурной основе, почти что не связанной с книжностью древнерусской. При сем исторической литературе вдвойне не повезло. До начала XVIII в. она рассматривается в курсе литературы, после этого мистического рубежа — произвольно относится к науке и выпадает из поля зрения филологов4. Историки реализовали упомянутую аксиому в разделении развития исторической мысли на два периода: «накопления исторических знаний» до Петра — и превращения их в науку вследствие его реформ5. Источниковеды же констатировали, что сами «условия возникновения и развития научного источниковедения» появились «с начала XVIII в.» вследствие развития контактов с Западом и насаждения науки, порвавшей с теологией6. Вообще-то развитие рационалистической критики на излюбленном учеными Западе (как и на Руси) шло об руку с теологией и даже в ее рамках (Общество болландистов и т. п.). Но 3 Лихачев Д. С. Семнадцатый век в русской литературе // XVII век в мировом литературном развитии. М. 1969; его же. Человек в литературе Древней Руси. М. 1970; его же. Поэтика древнерусской литературы. Изд. 2-е, доп. Л. 1971; его же. Развитие русской литературы X–XVII веков. Эпохи и стили. Л. 1973; и др. 4 Например, в Хрестоматии «Русская литература XVIII века. 1700–1775». (М. 1979) ни одно историческое произведение не токмо не цитируется, но даже не упоминается. 5 Ср.: Рубинштейн А. Н. Русская историография. М. 1941; Черепнин Л. В. Русская историография до XIX в. М. 1957; Пештич С. Л. Русская историография XVIII в. Л. 1961. Ч. 1; Астахов В. И. Курс лекций по русской историографии. Харьков. 1965; и др. 6 Николаева А. Т. Русское источниковедение XVIII века. Рукопись докт. дисс. М. 1968; Пронштейн А. П. Источниковедение в России. Эпоха феодализма. Ростов-на-Дону. 1989.
это мелочь на фоне изумительных результатов, достигаемых
строгим соблюдением обозначенной Анатолем Франсом доброй
старой международной традиции, кою интерпретировал для
родных осин Козьма Прутков: «Если на клетке слона увидишь
надпись “буйвол” — не верь глазам своим».
Так, историограф А. М. Сахаров основал свои рассуждения о
произошедшем в петровское время «решительном разрыве с
традицией русской исторической мысли»7 на предположении о
не знакомстве читателя с учебником под редакцией его коллег
В. Е. Иллерицкого и И. А. Кудрявцева, где «новые» (по Сахарову)
явления описаны на примере сочинений XVI–XVII вв.8 Филолог
Г. Н. Моисеева представила «древнюю» историческую литературу
лишь «источником сведений» для новых авторских сочинений,
которыми оказались... хорошо известный в литературе (увы,
невостребованной Моисеевой) летописный свод Ф. Поликарпова,
«Келейный летописец» Димитрия Ростовского, краткое «Родословие» Феофана Прокоповича и «Краткий российский летописец» М. В. Ломоносова, — сочинения, по форме и содержанию
далеко не новаторские даже для XVII в.9
В области летописания исследователи не имели оправдания
Д. С. Лихачева, в 1947 г. не видевшего исторического перехода
летописания в книжность Нового времени10. Ученые были тогда
сосредоточены на древних летописях: к 1959 г. из более чем 2200
научных работ по летописанию лишь несколько десятков были
посвящены памятникам XVII в. 11 До последних десятилетий
7 Сахаров А. М. Историография истории СССР. Досоветский период. М.
1978. С. 48 и др.
8 Историография истории СССР. С древнейших времен до Великой Октябрьской социалистической революции. Изд. 2-е. М. 1971. С. 42–46, 49–58.
9 Моисеева Г. Н. Древнерусская литература в художественном сознании и
исторической мысли XVIII века. Л. 1980.
10 Лихачев Д. С. Русские летописи и их культурно-историческое значение.
М.—Л. 1947.
11 См.: Дмитриева Л. П. Историография русского летописания. М.—Л.
1962.
выглядело обоснованным мнение, что собственно летописания в
«бунташном столетии» уже не было. Как образно выразил эту
мысль Р. Г. Скрынников в 1966 г.: «следы русского летописания
теряются в опричной Александровой слободе»12.
Как часто случается, сей афоризм прозвучал запоздало,
поскольку два выдающихся историка уже положили начало
перевороту в представлениях о летописании вообще и XVII в.
в частности. В 1940–60-х гг. труды М. Н. Тихомирова и А. Н. Насонова разительно изменили картину истории летописания. Там,
где ранее видели несколько произведений и десятки списков —
оказались сотни памятников, многие сотни редакций, изводов и
компиляций, тысячи списков и рукописей, настоятельно требующих атрибуции13.
Оказалось, что без обращения к рукописям XVII и даже
XVIII в. невозможно изучать более раннюю летописную традицию, что новонайденные летописи, летописцы и даже краткие
летописчики содержат интереснейшие, порой уникальные сведения по разным аспектам истории IX–XVII вв. За считанные десятилетия трудами М. Н. Тихомирова, Л. В. Черепнина,
С. Н. Азбелева, В. И. Буганова, В. И. Корецкого, Б. М. Клосса,
О. А. Яковлевой, К. Н. Сербиной, Н. А. Дворецкой, Н. А. Казаковой, С. О. Шмидта, А. В. Лаврентьева, И. А.Жаркова, Б. Н. Морозова и др. ученых был исследован и частично опубликован
обширный комплекс памятников общерусского патриаршего и
монастырского, дворянского, всесословного краткого, городского
и провинциального летописания предпетровского времени.
12 Скрынников Р. Г. Начало опричнины. Л. 1966. С. 398.
13 Тихомиров М. Н. Летописные памятники б. Синодального (патриаршего) собрания // ИЗ. 1942. Т. 13. С. 256–283; его же. Краткие заметки о летописных
произведениях в рукописных собраниях Москвы. М. 1962; Насонов А. Н. Летописные памятники хранилищ Москвы (новые материалы) // ПИ. 1955. T. IV.
С. 243–285; его же. Материалы и исследования по истории русского летописания // ПИ. T. VI. С. 234–274; его же. История русского летописания XI — начала
XVIII века. Очерки и исследования. М. 1969; и мн. др.
Летописание продолжало жить и развиваться в тесном взаимодействии с новыми редакциями Хронографа Русского, «Казанской историей», Степенной книгой (и принципиально новой
Латухинской Степенной Тихона Макарьевского), временниками и
историческими повестями Смутного времени, «книгами» о взятии
Азова (казаками и Петром I), «летописными сказаниями» (Петра
Золотарева и др. авторов). Вместе с новейшими формами сочинений типа «Синопсиса», «Корня российских государей», «Василиологиона» и «Хрисмологиона», с переводными памятниками
классики (например, «Эпитомы Помпея Трога» М. Ю. Юстина,
«Книги о случаях военных» С. Ю. Фронтина) и более современных
авторов (М. Бельского, А. Гваньини, М. Стрыйковского, П. Пясецкого и др.) бытовали свежайшие, злободневные сочинения
иноземцев, в том числе о событиях в России, и вернувшиеся
домой (не без помощи канцлера В. В. Голицына) гражданственные сочинения А. М. Курбского14.
14 Попов А. Н. Обзор хронографов русской редакции. М. 1866–1869.
Вып. 1–2; Соболевский А. И. Переводная литература Московской Руси
XIV–XVII веков. СПб. 1903; Васенко П. Г. Заметки к Латухинской Степенной
книге // Сборник ОРЯС. СПб. 1903. Т. 72. С. 189; Орлов А. С. Исторические и
поэтические повести об Азове. М. 1906; его же. Сказочные повести об Азове.
Варшава. 1906; Платонов С. Ф. Древнерусские сказания и повести о Смутном
времени XVII века как исторический источник. Изд. 2-е. М. 1913; Кудрявцев И. М. «Издательская» деятельность Посольского приказа (к истории русской рукописной книги во второй половине XVII века) // Книга. Исследования
и материалы. М. 1963. Сб. VIII; Муравьева Л. Л. О списках Латухинской Степенной книги // АЕ за 1964 г. М. 1965. С. 85–91; Рогов А. И. Русско-польские
культурные связи в эпоху Возрождения: (Стрыйковский и его хроника). М.
1966; Рыков Ю. Д. Владельцы и читатели «Истории» князя А. М. Курбского //
Материалы научной конференции МГИАИ. М. 1970. С. 129–137; Алпатов М. А.
Русская историческая мысль и Западная Европа. XII–XVII вв. М. 1973; XVII —
первая четверть XVIII в. М. 1976; Творогов О. В. Древнерусские хронографы. Л.
1975; Пушкарев Л. Н. Общественно-политическая мысль России (вторая половина XVII в.). М. 1982; Чистякова Е. В., Богданов А. П. «Да будет потомкам
явлено...» Очерки о русских историках второй половины XVII века и их трудах.
М. 1988; и мн. др.
Историко-полемическая, «партийная» библиотека раскола, в
коей выдающимся сочинениям староверов противостояли не
менее яркие официозы (вроде Окружных посланий Игнатия
Римского-Корсакова), в своей кардинально модернизировавшей
житийную форму автобиографической части сливалась с продолжающимися летописцами и повременными записями, памятниками нарождающегося мемуарного и дневникового
жанра, создававшимися среди иноков, дворян, подьячих и даже
сельских дьячков15.
В свою очередь острая полемика «грекофилов» с «латинствующими» (то есть «мудроборцев» с просветителями) породила настоящие историко-филологические исследования в
рамках богословия (как и на Западе): «Книгу о манне» и «Известие истинное» Сильвестра Медведева, «Акос» Лихудов и т. п., не
говоря уже о трудах украинских ученых (Лазаря Барановича,
Иннокентия Монастырского и иже с ними), не брезговавших и
чисто летописным жанром (Леонтий Боболинский, Димитрий
Ростовский и др.). К сему следует приплюсовать энергичное
развитие историко-доносительной формы полемических сочинений («Остен», «Щит веры» и подобных), особо приглянувшейся служилой интеллигенции16.
Как выдумщики авторы «бунташного столетия» на макро-уровне достигли зияющих вершин в области историософии
(так что относительно древности и величия славянского рода,
патриарха племен земных, задачи «спасения» и «просвещения»
всей Вселенной нашим идейно продвинутым государством за
последние столетия ничего существенно нового не сказано). Де15 Богданов А. П. Типологические признаки и группы в русском летописании конца XVII века // Методы изучения источников по истории русской
общественной мысли периода феодализма. М. 1989. С. 197–220; и др.
16 Богданов А. П. Перо и крест. Русские писатели под церковным судом. М.
1990. Гл. 4. С. 231–382; и др.