Стих и образ изменяющейся России: последняя четверть XVII — начало XVIII в.
Покупка
Новинка
Тематика:
Российская история
Издательство:
Директ-Медиа
Автор:
Богданов Андрей Петрович
Год издания: 2019
Кол-во страниц: 427
Дополнительно
Вид издания:
Монография
Уровень образования:
Дополнительное профессиональное образование
ISBN: 978-5-4499-0182-8
Артикул: 883315.01.99
В монографии рассмотрены изменения самосознания, мировоззрения и культуры «верхов» Российского государства от реформ царя Федора Алексеевича (1676-1682) до начала XVIII в., отраженные в социально ориентированном творчестве придворного поэта. Зеркалом перемен выступают зародившиеся в этот период явления русской стихотворной культуры: литературная эпитафия и иллюстрированные книги для обучения детей.
Эти явления выбраны для исследования из-за богатства содержания, культурной и научной новизны. В жанре литературной эпитафии было известно менее 4% рассмотренных в книге текстов. Из созданной при Дворе блестящей системы учебных пособий для образного преподавания в «Материнской школе» внимание привлекали лишь Буквари. В монографии дано академическое издание вводимых в научный оборот памятников.
Книга показывает, как принимались в высших слоях светского и церковного общества культурные перемены, раскрывает общие (но не общеизвестные) духовные тенденции в «верхах» Российской державы. С привлечением всего материала эпохи автор рисует характеры «творцов» и культурно активных представителей столичного общества: от царей, патриархов и знати — до монашества, купечества и приказных, даже посадских людей.
Текст публикуется в авторской редакции.
Скопировать запись
Фрагмент текстового слоя документа размещен для индексирующих роботов
РОССИИЙ СКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК ИНСТИТУТ РОССИИЙ СКОИЙ ИСТОРИИ А. П. Богданов СТИХ И ОБРАЗ ИЗМЕНЯЮЩЕЙСЯ РОССИИ последняя четверть XVII — начало XVIII века Монография 2-е издание, дополненное и исправленное Москва Берлин 2019
УДК 821.161.1:801.6"17/18" ББК 83.3(2=411.2)5-118 Б73 Богданов, А. П. Б73 Стих и образ изменяющейся России: последняя четверть XVII — начало XVIII в. : монография. — Изд. 2-е, доп. и испр. / А. П. Богданов. — Москва ; Берлин : Директ-Медиа, 2019. — 426 с. ISBN 978-5-4499-0182-8 В монографии рассмотрены изменения самосознания, мировоззрения и культуры «верхов» Россий ского государства от реформ царя Федора Алексеевича (1676–1682) до начала XVIII в., отраженные в социально ориентированном творчестве придворного поэта. Зеркалом перемен выступают зародившиеся в этот период явления русской стихотворной культуры: литературная эпитафия и иллюстрированные книги для обучения детей . Эти явления выбраны для исследования из-за богатства содержания, культурной и научной новизны. В жанре литературной эпитафии было известно менее 4% рассмотренных в книге текстов. Из созданной при Дворе блестящей системы учебных пособий для образного преподавания в «Материнской школе» внимание привлекали лишь Буквари. В монографии дано академическое издание вводимых в научный оборот памятников. Книга показывает, как принимались в высших слоях светского и церковного общества культурные перемены, раскрывает общие (но не общеизвестные) духовные тенденции в «верхах» Российской державы. С привлечением всего материала эпохи автор рисует характеры «творцов» и культурно активных представителей столичного общества: от царей, патриархов и знати — до монашества, купечества и приказных, даже посадских людей. Текст печатается в авторской редакции. УДК 821.161.1:801.6"17/18" ББК 83.3(2=411.2)5-118 ISBN 978-5-4499-0182-8 © Богданов А. П., текст, 2005, 2019 © Институт российской истории РАН, 2005 © Издательство «Директ-Медиа», оформление, 2019
Введение ОБРАЗ НЕВЕДОМОЙ КУЛЬТУРЫ В СТИХАХ ПРИДВОРНЫХ ПОЭТОВ Сегодня признано, что Россия в конце XVII в. серьезно изменялась (хотя видимые перемены могли затрагивать только высшие слои общества). Превращение Московского царства в Петербургскую империю не было лишь результатом игры личных амбиций Петра и его «птенцов» в обстоятельствах Северной войны. Не было, начиная с развития государственной идеологии и утверждения державного статуса России на международной арене, вплоть до воспитания и мотивов поведения старомосковского аристократического окружения Петра1. Царский Двор в последней четверти XVII в. искал и в первой четверти XVIII в. нашел решение в свою пользу проблем, связанных с удержанием господствующего положения в изменяющейся России, направив цивилизационные перемены в спасительную для себя сторону. Начавшие в XVII в. заметно влиять на социально-политическую ситуацию буржуазные отношения были смяты прессом военно-полицейского государства; дешевая кровь винтиков мобилизованной крепостнической империи надолго охранила великую евразийскую державу от «вызова» с Запада. Российское дворянство медленно и поначалу лишь в своих верхних слоях утрачивало культурно-национальную идентичность с основной массой русского православного населения, так что петровские затеи с внешним отделением господ от рабов резко бросаются в глаза. Но и эти признаки запоздалой, издающейся «вторым тиснением» феодализации на деле были 1 См. мою предыдущую монографию: Богданов А. П. Московская публицистика последней четверти XVII века. М., 2001.
Образ неведомой культуры в стихах придворных поэтов продолжением тенденции к формированию особой культуры «верхов», процветавшей «без Петра и до Петра»2. Научная и педагогическая революции XVII в. дали этой тенденции объективные основания, выдвинув лозунг осмысленного формирования «универсального человека». Новые возможности понимать «замысел Творца» и сознательно исполнять функцию правления Миром были реализованы в схоластической идее воспитания достойной образа Бога личности на основе системы ученых знаний и правил. «Учитель народов» Ян Амос Коменский (1592–1670) глубоко проработал этот подход, потребовав постепенно формировать личность применительно к этапам развития психики человека. В то же время образованное окружение Людовика XIV (1643–1715) с огромным успехом реализовало идею культурной организации публичной жизни Двора монарха, вошедшего в историю как «король-солнце». Затраты на королевский балет и театр, музыку и литературу, на дизайн одежды, парфюмеров и учителей для монархии окупились сторицей. Еще не одержав решительных военных побед и лишь пытаясь завоевать рынки в экономическом соревновании, Франция второй половины XVII в. стала лидером Запада по блеску и притягательности своего Двора. Богатейшие испанские гранды перестали служить образцом в светской моде, воинственные и прекрасно вооруженные шведы уступили позиции в моде военной. Лишь в торговле и промышленности сохранил свои позиции мощный протестантский пояс северо-западной части Европы, но Петр напрасно пытался ориентировать на него стиль своего переодетого на голландский манер Двора: придворная культура Франции победила и на болотах Петербурга. В историографии замечено, что Алексей Михайлович был назван придворным поэтом «царем-солнце» раньше3, чем «воссиял» во Франции новый эпитет короля Людовика4, а 2 Демин А. С. Несколько слов о книге // Богданов А. П. От летописания к исследованию: Русские историки последней четверти XVII века. М., 1995. С. 6. 3 Этот образ утвердился в россий ской поэзии и придворном обхождении с июля 1656 г. См.: Робинсон А. Н. Борьба идей в русской литературе XVII века. М., 1974. С. 32–33, 36, 142. 4 Людовик XIV избрал солнце своей эмблемой в июле 1662 г. См.: Борисов Ю. В. Дипломатия Людовика XIV. М., 1991. С. 52.
Введение сказочный Коломенский дворец по замыслу и исполнению выглядит евразийским Версалем5. Не менее серьезными были результаты последовательного развития при московском Дворе музыки (в традициях хоровой, но отчасти и инструментальной) и живописи. Намереваясь в дальнейшем рассмотреть весь комплекс целенаправленных культурных перемен при царском Дворе во второй половине XVII в., сразу укажу на печальную особенность нашей историографии: чрезвычайно слабую интегрированность данных (от лат. integer — целый, восстановленный), которые из-за этого редко превращаются в знание. Если образцово-европейский французский Двор имеет ясный (а благодаря позднейшему искусству и литературе — яркий) образ, то стремившийся создать свой евразийский образец московский Двор представляется нам отдельными деталями, не связанными даже в тенденции. Между тем русских дворян XVII в. и служивших при Дворе «творцов» — учёных и поэтов — заботил именно образ: целостный вид и смысл, содержательный замысел композиций в единстве действий и их участников. В Москве, как и в Париже, торжественное оформление палат и празднеств нередко поручалось литератору (Карион Истомин выступал, по сути, в роли постановщика королевских выходов Мольера), а художественный руководитель мастеров Оружейной палаты Симон Ушаков доказывал, что живопись должна передавать сущностный образ гармоничного Божьего мира. Господствовавшая в просвещенной Европе второй половины XVII в. мысль о гармонии и взаимозависимости всех частей Божьего творения, в котором человек — образ Божий — поставлен для господства и познания, — в полной мере выражена в звучавших при Московском дворе стихах крупных поэтов: Симеона Полоцкого (1629–1680), Сильвестра Медведева (1641–1691) и Кариона Истомина (1640-е — 1718 или 1722). 5 Привожу это сравнение для тех, кто, подобно Алексею Михай ловичу, знает о Версале лишь по слухам. Эта кишевшая клопами и продуваемая сквозняками, холодная и задымлённая из-за плохой системы отопления каменная казарма не могла устроить никого из цивилизованных монархов. В ней без бани и туалета мог жить только не мывший ся вонючий гнилозубый стоик — Людовик XIV. См.: Ленотр Жорж. Повседневная жизнь Версаля при королях. М., 2003. С. 19 и др.
Образ неведомой культуры в стихах придворных поэтов Интегрирование разрозненных данных в образ Двора российских государей, и тем более образ динамичный, развивающийся во времени, затруднено тем фактом, что работа по выявлению и изданию источников, особенно успешно развернувшаяся во второй половине XIX — начале XX в., по многим направлениям была остановлена почти на 100 лет. В некоторых случаях потеря школы сказалась столь сильно, что наука отступила назад от имеющихся в библиотеках старых монографий. Значительная, в ряде случаев подавляющая часть источников о культуре царского Двора XVII в. осталась в архивах, вне сферы активного использования. Своеобразная тенденция «привязывать» отдельно взятый источник не к реальной культурной ситуации, а к наиболее общим, теоретически предвзятым «явлениям культуры», затрудняет непосредственное использование многих архивных исследований советского и постсоветского времени для реконструкции придворной культуры. Стремясь представить в итоге динамичный образ Московского двора, учёный вынужден одновременно решать две предварительные задачи: 1) воссоздания источниковой базы, вводя многие тексты в научный оборот «с нуля» (от выявления и археографического описания до реконструкции истории текстов, авторских архивов и издания свода памятников); 2) изучения развития видов источников (например, в рамках жанров литературы), творчества авторов и их школ, без представления о которых невозможно понять, что может сказать нам частный памятник. Вне этой работы нередкие в литературе попытки обобщения на уровне «явлений русской культуры» заведомо бессмысленны. Не меньшее значение имеет тщательное изучение обстоятельств создания и функционирования каждого, большого и малого произведения. Какими особенными, частными, нежанровыми мотивами руководствовался автор, какие отношения связывали его с конкретным заказчиком, как они, в конце концов, сошлись, и что хотели получить от этого взаимодействия? — Вопросы не менее важные, чем вечная загадка идейных мотивов и литературных источников замысла каждого поэтического памятника!
Введение В условиях московского Двора, где не меньше, чем при Дворе «короля-солнца» почитали привилегии, свобода творчества могла проявляться почти исключительно в рамках «сомышления» с заказчиком, удовлетворения его вкусов и потребностей. Когда же творение не соответствовало традиции, являлось новым словом в консервативной области и среде, значение заказчика возрастало настолько, что логично задать себе вопрос: а кто был, собственно, инициатором идеи? Во Франции, Двор которой известен лучше, чем московский, историки без колебаний указывают на принадлежность того или иного культурного проекта инициативе короля, Фуке, Кольбера или иного государственного лица. Русские правители, члены царской семьи и аристократы в историографической традиции настолько не имеют «лиц», что считается достаточным указать: заказ, например, на второй придворный театр (первый завели еще при Дворе царя Михаила) был сделан «при» Алексее Михайловиче или «для» него. — Хотя совершенно очевидно, что пожилого богомольца такие развлечения не интересовали, а их инициатором была молодая царица Наталия Кирилловна (Нарышкина), воспитанница Артамона Матвеева и его супруги из шотландского рода Гамильтон. Но этого мало. Представления о вкусах, интересах, вообще своеобразии личностей государей и государынь, аристократов и государственных деятелей России XVII в. настолько ограничены, что и автор, к стыду своему, нередко представлял заказчика неким безгласным и безвкусным потребителем созданных для него произведений. Требуется сознательное усилие, чтобы при исследовании творчества придворных авторов отслеживать все возможные данные о литературных и художественных пристрастиях каждого из заказчиков: ведь они не считаются обязательными при анализе произведения и не отражены в историографической традиции. Даже в том случае, если поэт, например, превозносит царевну Татьяну Михайловну в качестве мецената, требуется особое исследование, чтобы понять, какие заслуги царевны Карион имеет в виду. Из всех царедворцев разве что Борис Морозов, Федор Ртищев и Василий Голицын имеют в литературе бледное отражение своих увлечений. Тем с большим усердием обязаны мы
Образ неведомой культуры в стихах придворных поэтов в каждом случае устанавливать заказчика придворного произведения и его связи с любыми предметами культуры: книгами, картинами, новыми элементами быта и гардероба, — накапливая (именно по каплям) базы данных для будущей общей картины царского Двора. Все названные проблемы мы будем решать в монографии при изучении двух новых явлений русской стихотворной культуры, зародившихся при московском Дворе. Оба они расцвели в давно сложившихся и весьма консервативных (как считалось) областях культуры Двора, якобы равно не выделявшихся своеобразием из общей русской культуры: в учебе детей и устройстве родных могил. Эпитафия как надпись на надгробии появилась на Руси в XIII в. В Московском государстве XVI–XVII вв. она существовала уже как общероссийское культурное явление, охватывающее, насколько сумели установить археологи, все социальные слои и регионы страны. Поскольку изучению до сих пор были доступны исключительно надписи на каменных надгробиях, а они, как потенциальный строительный материал, сохранились фрагментарно, мы не можем сказать, сложился этот общерусский жанр в ходе утверждения православия, или, как показывает процесс формализации текста, был распространен из Москвы в процессе объединения русских земель, со второй половины XV в., подобно московскому стилю храмовой архитектуры. Фактом является потрясающая стабильность жанра эпитафии во временном, географическом и социальном пространстве, когда надпись на надгробии царя, боярина и богатейшего купца мало отличалась от вырезанной на такой же белокаменной плите бедняка, семья которого потратила на нее последние деньги. Подобное равенство в смерти в высшей мере характерно для традиционной культуры России. И сейчас, посетив кладбище, каждый увидит 9 однотипных надписей из 10 на современных надгробиях, различающихся формой, размером и богатством материала. Само различие в форме, как нам кажется, родилось одновременно с тем небольшим процентом индивидуальных, особо написанных эпитафий, которые в историографии принято называть литературными. Суть не в том, что многие из них написаны в стихах, а в стремлении авторов и заказчиков уйти от традиции, выразив
Введение свое отношение к умершему в индивидуальной, в ряде случаев личной форме. «Литературная» эпитафия, по сложившейся терминологии, означает, — неформальная, специально сочиненная надпись, в противовес традиционной, также включающей, как допустимый вариант, некоторые личные нюансы, вроде указания на скорбящих строителей надгробия. Было общепризнанно, что литературная эпитафия впервые появилась в России в конце XVII в. и получила распространение на надгробиях знати века XVIII-го. До петровских реформ две литературные эпитафии были написаны на надгробиях просветителей их учениками, придворными поэтами Симеоном Полоцким и Сильвестром Медведевым, пропагандировавшими в Москве западное схоластическое образование и бывшими, как считалось, отдельными лучами света в «темной, непросвещенной стране». После преобразований Петра I литературная эпитафия стала отличительным признаком высших слоев общества, одной из черт особенной, дворянской культуры. Обнаружив, помимо двух известных литературных эпитафий (Симеона Полоцкого на Епифания Славинецкого и Медведева на Симеона), ещё несколько десятков таких сочинений в архиве рукописей третьего придворного поэта, Кариона Истомина, мы путём их тщательного изучения надеемся показать, что литературная эпитафия как отличительный признак новой придворной культуры вполне сложилась и была социально воспринята во второй половине 1680–1690-х гг., в период регентства царевны Софьи Алексеевны (1682–1689), царицы Наталии Кирилловны Нарышкиной (1689–1694) и в первых, предшествовавших Северной войне и преобразованиям, годах правления Петра. Восстановив утраченную страницу истории литературы, мы намерены реконструировать образ московского Двора и культурно тяготевших к нему слоёв россиян в той мере, в какой он отражен поэтом в зеркале смерти, и доказать, что даже в этой традиционнейшей сфере процесс выделения дворянской культуры из православной общероссийской уже не только наметился, но полным ходом шел в Российском царстве, еще не знавшем о своем скором превращении в Петербургскую империю.
Образ неведомой культуры в стихах придворных поэтов Второй отраженный в стихах сюжет или образ изменяющейся в строго определенном направлении России относится к ещё более консервативной сфере начального образования, которое в процессе организованного обучения на Руси испокон веков было конечным. (Далее все древние и новые исторические герои, начиная с Ярослава Мудрого и Владимира Мономаха, учились сами, читая книги). Изучение чтения, письма и церковного пения мальчиками и, по желанию родителей, девочками от 5 лет, со времен Киевской Руси до XVIII в. изменялось мало. Известные нам перемены относятся в основном к форме учебных книг, к распространению в XVII в. печатных Букварей (Азбуковники для обучения письму оставались рукописными) и появлению Грамматики. Особняком стоит изданный в конце XVII в. гравированный Леонтием Буниным Букварь Кариона Истомина, предлагавший «хотящим учиться мужам и женам, отрокам и отроковицам» новую, образную форму усвоения материала. Трудоёмкое изучение всех сохранившихся рукописей придворного поэта и просветителя Истомина показало, что общеизвестный Букварь был лишь вершиной скрытого доселе айсберга: системы сочинений для последовательного образного обучения ребенка не с 5 лет, а с младенчества, в рамках научно обоснованной Коменским «Материнской школы». В свое время, исследуя историю педагогики предпетровской России, автор на этом остановился: изученные им в архивах сочинения Кариона Истомина, наиболее ярким из которых стал поэтический Триптих для «Материнской школы», показывали реальную возможность усвоения россиянами самой передовой по тем временам педагогической концепции «учителя народов» вскоре после смерти Коменского. С точки зрения истории литературы автор ограничился констатацией связи новой образной формы учебных пособий со схоластической «эмблематической поэзией», развитой в последней четверти XVII в. в придворных поэмах и политической гравюре. Погружение в реальный мир игр и учебы царских детей, для которых Истомин писал в стихах и велел художникам рисовать слитые с текстом в образ картинки его наглядных учебных пособий, казалось автору избыточным, — ведь об этом писал на основе тщательного архивного исследования сам И. Е. Забелин! Однако попытки детально отослать читателя