Книжная полка Сохранить
Размер шрифта:
А
А
А
|  Шрифт:
Arial
Times
|  Интервал:
Стандартный
Средний
Большой
|  Цвет сайта:
Ц
Ц
Ц
Ц
Ц

Романсы. Для голоса с фортепиано

Бесплатно
Новинка
Основная коллекция
Артикул: 883246.01.99
Бородин, А. П. Романсы. Для голоса с фортепиано / А.П.Бородин-:,1936.-49 с. - Текст : электронный. - URL: https://znanium.ru/catalog/product/2261085 (дата обращения: 19.11.2026)
Фрагмент текстового слоя документа размещен для индексирующих роботов
                Р.к.







РОМАНСЫ

ДЛЯ ГОЛОСА С ФОРТЕПИАНО

МУЗГИЗ * 1936  # МОСКВА

ад«э А. БОРОДИН БЯЭЧ                                   (1833—1887)






ГОСУДАРСТВЕННОЕ МУЗЫКАЛЬНОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО МОСКВА—1936


        № 14036

           СОДЕРЖАНИЕ


Стр.
Г. Хубов — Романсы Бородина (предисловие)....................Ill
                   1. Спящая княжна.........................................•   . 1
                   2. Фальшивая нота.............................................7
                   3. Отравой полны мои   песни..................................9
                   4. Морская царевна.......................................... 11
                   5. Песня темного леса............................. '.........14
                   6. Море......................................................17
                   7. Из слез моих..............................................28
                   8. Для берегов отчизны дальной...............................30
                   9. Арабская мелодия......................................... 35
                  10. Серенада..................................................39
                  И. У людей-то в дому..........................................41
                  12. Спесь...................................................  45

РОМАНСЫ БОРОДИНА


                                                       «Человек, который судит о каж-ом философе не по тому ценному прогрессивному, что бо!ло в его деятельности, но потому, что было необходимо переходящим, реакционным, судит по систе м е, — такой человек лучше бы моачал...»
Ф. Энгельс.

  Творчество Бородина относится «линии дворянского «обуржуазивающегося» искусства. Истоки этой линии уже ярко очевидны в творчестве Глинки. Бородин же—среди «кучкистов»—был самым последовательным, самым законченным учеником Глинки. Являясь выходцем из той части передовой дворянской интеллигенции середины XIX столетия, которая была призвана развивающимся промышленным капиталом в армию «грамотеев-десятников», он, естественно, в эпоху «реформ» стал передовым либералом-просветителем. В обстановке 60-х годов в нем вырос и созрел окончательно могучий талант, создавший немногочисленные, но яркие и величественные произведения, полные грандиозной, порой давящей своей неподвижностью, мощи, «гармонически» - целостной законченности, спокойно-радостного, здорового, оптимистического мироощущения.
  Именно как либерал-просветитель Бородин не' замечает и не может замечать социальных противо- '

реч^й своей эпохи. Отсюда—постоянное стремление раскрыть окружающую действительность не в плане движения, борьбы непримиримых противоречий, а в плане спокойной-светлой, статичной «гармонии интересе в»... («В средней Азии», симфонии, «Князь Игорь»).
  Отсюда—основная и характерная черта творческого метода Бородина—«романтический реализм». Вообще все творчество Бородина, эпическое по своему складу, проникнуто национальной романтикой, не освободившейся еще в известной мере от славянофильских тенденций. «Восток», занимающий значительное место в творчестве Бородина, также «романтизирован» (в отличие от Римского-Корсакова, у которого, собственно, вместо «востока» дается эстетская стилизация «под восток»). Это не означает, конечно, что Бородин бежит от жизни, от конкретной действительности,—наоборот: все его творчество (за исключением, быть может, последнего периода) направлено к жизни, спокойно-радостному восприятию ее, но — восприятию, как «гармонического» синтеза, а не как суровой противоречивой борьбы. Поэтому-то творчество Бородина в основном—статично, и ему свойственна, как и творчеству Глинки, — картинность, но не действенность.

  Здесь же нужно искать корни характерного для Бородина добродушного, незлобивого и вместе с тем ярко «национального» юмора («скомороший гуд», «пересмешничество»), блестки которого щедро рассыпаны во всем творчестве Бородина: ему не нужна обличительная сатира («мне обличенья все противны...» — признается Бородин в одной из своих

шуточных поэм), которая врезывается острым диссонансом, нарушает гармоническую картинность его творчества.
  Бородин тяготеет к крупному эпическому полотну и его творчество, в сущности, — своего рода национальная эпопея русского просвещенного либерализма 60—70-х годов. Все монументальное творчество Бородина (опять-таки — до последнего периода) проникнуто глубокой верой в благополучие и «мирное» процветание перерождающейся России, идеализированным утверждением «прусского пути» буржуазной эволюции дворянской страны.
  Противоречия творчества Бородина были отражением противоречий русского либерализма. Именно этим нужно объяснить и тот поворот в творческом пути Бородина, который имел место в конце 70-х годов—в этот период «кризиса» русского либерализма; именно этим обусловлена вся противоречивая сущность творчества Бородина, в частности

и наличие известного консерватизма, свойственного всей деятельности Бородина, несмотря на ее прогрессивно либеральную направленность и благодаря этой либеральной направленности. Зоркий Стасов, восхищавшийся творчеством Бородина, подметил в нем некоторые консервативные черты еще в 1883 году, когда писал, что «Бородин не пожелал держаться прогрессивных форм нового времени... не пожелал стать на сторону коренных новаторов, а предпочел удержать прежние, условные, утвержденные преданием формы...» Здесь нужно добавить только, что Бородин в первую очередь по содержанию своего творчества не был «коренным новатором», и его «нежелание» следовать формальному новаторству сыграло лишь положительную роль, обусловив монолитную законченность его музыкального творчества, к которому он привык относиться, с глубоко-серьезной, почти научной внимательностью.
  Таковы в основном—черты творчества Бородина. Эпически-спокойное, здоровое, неподвижно-величественное, резко отграниченное от фатального и мистического, в той или иной мере свойственного большинству русских художников и их «героев» XIX века, чуждое «тоски» и трагической надрыв-ности, традиционно переходивших из поколения

в поколение российской интеллигенции,—он, несмотря на всю свою «непоследовательность», представляет для нас особый интерес, как замечательный и характерный «уникум» русского музыкального наследства, критическое усвоение которого является одной из основных наших задач.

IV

  Романсное творчество Бородина сравнительно невелико: ему принадлежит 12 романсов и вокальный квартет a capella («Серенада четырех кавалеров»), не считая его ранних творческих опытов в этом жанре. Из указанных 13 произведений — 6 романсов и вокальный квартет написаны на текст самого композитора, и нужно сразу отметить что именно эти произведения—лучшее в романсном творчестве Бородина. Тексты остальных 6 романсов принадлежат: Гейне («Отравой полны мои песни», «Из слез моих»), Пушкину («Для берегов отчизны даль-ной»), Некрасову («У людей-то во дому»), А. Толстому («Спесь») и, наконец, неизвестному бельгийскому поэту С. G. («Septain»— «Семистишие»),
  Небольшая цепь романсов, несмотря на кажущуюся случайность и неизвестную «пестроту» в выборе сюжета, имела в творчестве Бородина немаловажное значение, и линия ее развития тесно связана с развитием творческого пути композитора.
  Первые шесть романсов были написаны Бородиным во вторую половину 60-х годов. Таким образом романсы: «Спящая княжна» (1867), «Песнь о темном лесе» (1868), «Фальшивая нота» (1868), «Морская царевна» (1868). «Отравой полны мои песни» (1868) и «Море» (1870) относятся к периоду могучего разворота творческой активности Бородина, к периоду наивысшего его подъема. Остальные романсы: «Из слез моих», «Для берегов отчизны дальней», «Арабская мелодия», «Спесь», «У людей-то во дому» и «Septain» («Чудный сад») были созданы в 80-е годы, т. е. совпадают с последним этапом творческого пути композитора, этапом, который отмечен известным переломом творческого сознания Бородина, нашедшим свое преломление в его творческом стиле: «от монументального величественного эпоса — к изящной миниатюре, к интимному лиризму».
  Достаточно сопоставить эти две основные группы романсов Бородина, чтобы увидеть, что у каждой из них есть какой-то общий стержень творческой направленности, несмотря на различную сюже-тику романсов (особенно последнего периода).

  В первой группе основное ядро составляют четыре романса; «Песня темного леса». «Спящая княжна», «Море» и «Морская царевна». Каждое из этих произведений, несмотря на свою камерную форму «романса», представляет собою монументальное эпическое полотно огромного размаха и силы. «Здесь являлись из-под могучей кисти,— писал В. В. Стасов,—уже те самые формы и очертания, которые должны были с чудной поэзией и силой нарисоваться однажды в опере «Князь Игорь». Время создания этих романсов, как мы знаем—было периодом наивысшего подъема творческой деятельности «могучей кучки». Это была знаменитая эпоха 60-х годов, обусловившая известное направление этой деятельности («Псковитянка»— Римского-Корсакова, «Борис Годунов» — Мусоргского и т. д.).
  Влияние прогрессивного движения этой «эпохи просветительства» сказывается в вокальном творчестве Бородина прежде всего в той несколько туманной, либерально-политической символике, которой глубоко насыщены эти 4 романса (все—на тексты Бородина).
  Эта символика усугубляется характерной славянофильской окраской, придающей этим произведениям характер полусказочной, «скифской» романтики. Такова напр. «Песня темного леса» — «старая песнь» о «воле, волюшке вольной», о «силе, силушке сильной».

          <Как та волюшка разгулялася, «как та силушка расходилася, «на расправу шла волюшка, «города брала силушка, «и над недругом потешалася, «кровью недруга у.швалася «досыта...
          «воля вольная, сила сильная...»

  Но сейчас эта «воля вольная», сила сильная»— спит. Спокойно - созерцательное, статическое вступление и заключение «в русском духе» характеризуют эту неподвижность грозной народной силы:

  Такова же, примерно, по настроениям «Спящая княжна % символизирующая «Русь», спящую «волшебным сном».

           «... сон сковал ей крепко очи.
           Спит. Спит.
           Вот и лес глухой очнулся, с диким смехом вдруг проснулся ведьм и леших шумный рой и промчался над княжной. Лишь княжна в лесу глухом спит все тем же мертвым сном. Спит. Спит.
           Слух прошел, что в лес дремучий богатырь придет могучий, чары силой сокрушит сон волшебный победит, и княжну освободит.

            Но проходят дни за днями, годы идут за голами: ни души живой кругом, все объято мертвым сном: сон сковал ей крепко очи, спит она и дни и ночи, спит, спит.

Романс заканчивается примиряюще-спокойным созерцательным настроением:
         «И никто не знает, скоро ль час ударит пробужден ь я...»
Сказочная туманная символика полумертвого сонного царства гениально разрешена Бородиным в музыке этого романса. Но выхода из нее нет, и что особенно характерно—выхода автор не ищет: он оста

новился в ослепительном созерцании двусмысленной красоты этой национально-сказочной символики.
  С первых же тактов вступления он погружается в неподвижно-волшебную фантастику сонного

царства: неровно падающие, «неразрешенные, секунды перебиваются мерными неумолимыми ударами («до»); качающийся, усыпляющий аккомпанемент:

«мертвым сном», раздается спокойный колыбельный напев:






На этом фоне смутного ожидания, скованного

  Но вот мертвая зыбь сна покачнулась: проносится сказочное видение: дико звучат «секунды»,

внизу скатывается целотонная гамма, но скован ный ритм неподвижности остается тот же

       Но «княжна спит, спит...»
  Прошел слух о богатыре могучем, что должен «чары силой сокрушить, сон волшебный победить..» Снова — смутное движение, вырастающее из сонного мрака, но —
         «... проходят дни за днями, годы „дут за годами, ни души’ живой кругом, все объято мертвым сном...»
«Русь-княжна» спит. Снова—качающийся аккомпанемент смутного ожидания, скованного непробудным, «волшебным» сном.
  Характерно, что эта туманно - либеральная, наивно-романтическая символика Бородина, столь свойственная его творчеству (и—особенно—романсам), раздражала неуемного, бунтовавшего Мусоргского. «То-то полусонное всероссийское царство,— писал он Стасову.—В ученом мире, где мозги поневоле действуют пошибче, деятели сносятся между собой, деятели чуть не всех стран. Не знаю, как по другим отраслям художества, а по нашей музыкальной части такая задача не рождалась в мозгах наших музыкантов-вояжеров по Европе. «Спит, с пит... и никто не знает, скоро ль час ударит пробуждения...» (я нарочно 2 раза написал «спит», как это у Бородина, потому что так глупее; и ведь этакий сонный леший, точно надо уверять, что «спит, спит» сколько раз просил его сократить)...» (Чусоргский. Письма и материалы, М. 1932, стр. 262).

  С другой стороны — смелость и в значительной мере пряная яркость гармонических красок в романсах Бородина (несомненные следы влияния «западной романтики») послужили поводом для злых насмешек консервативной формалистической критики.
  «Один из членов кружка, г. Бородин, — писал Ларош,— принял случайные секунды трелей ли-стовских за гармонические интервалы, за составные части аккордов, и вследствие этого (!! Г. X.) написал романс («Спящая княжна»), где секунды, везде понятные, как трели, ударяются просто в виде аккордовых частей, в виде консонансов. Трудно объяснить немузыкальному читателю, какая оргия диссонансов бушует в этом романсе, как неуклонно и безжалостно он, так сказать, царапает слух своими секундами; читатель музыкальный и не видавший романса, напротив, едва поверит, что секунды в виде самостоятельных консонансов, тянутся в нем не прекращаясь, несколько страниц...» (В. В. Стасов «Бородин, СПБ. 1889, стр. 44—45).
  Эти высказывания двух ярких представителей противоположных лагерей музыкальной общественности 60—70-х годов чрезвычайно показательны: наивно-романтическая, «либеральная» символика национального эпоса Бородина не могла удовлетворить представителя революционно-настроенной демократической интеллигенции—Мусоргского; для консервативного же формалиста — Лароша вообще все творчество Бородина своди

VI

лось к ряду «озадачивающих и бесплодных фейерверков...»
  Изысканная гармоническая красочность, столь «озадачивавшая» Лароша, достигает наибольшей силы в «Морской царевне» — недаром Лист считал этот романс «слишком пряным» («trop poivre»). Близкое по настроениям «Спящей княжне», это произведение значительно слабее последнего. Могучий размах воображения застыл здесь в призрачной неподвижности: эпический покой не нарушается даже смутными стремлениями к движению.
  Совершенно особое место в творчестве Бородина занимает романс «Море». Это произведение можно было бы характеризовать как вершину романсного творчества Бородина. Здесь туманность сказочной символики несколько проясняется, приобретая более яркие черты «романтического реализма». Свойственный Бородину могучий размах, яркость и монументальность ставят — по значению—это небольшое вокальное произведение наряду с «богатырской» симфонией и отдельными сценами из создававшегося уже тогда «Игоря».
  «... Романс «Море», — писал В. В. Стасов, — это высший из всех романсов Бородина и, по моему мнению, самый великий по силе и глубине создания из всех, какие есть до сих пор на свете. Но он существует теперь для нас не с тем текстом, какой для него первоначально предназначался. Нынешний текст говорит только про «молодого пловца, везущего с собой «товар дорогой, непродажный»; «с добычей богатой он едет домой, с камнями цветными, с парчей дорогой, с жемчугом крупным, с казной золотой — женой молодой». Первоначально задуман был другой образ: та самая музыка, которую мы теперь знаем, рисовала молодого изгнанника, невольно покинувшего отечество по причинам политическим,

возвращающегося домой и трагически гибнущего среди самых страстных, горячих ожиданий своих, во время бури, в виду самых берегов своего отечества»... (op. cit, 32).
  Нам неизвестен, к сожалению, подлинник первоначального текста (очевидно также принадлежащего самому Бородину) к этому романсу, неизвестно также,—подвергалась ли самая музыка, после «подмены» текста, каким либо изменениям. Однако вышеприведенное свидетельство Стасова, не верить которому мы не имеем никаких оснований, чрезвычайно характерно и показательно. Так или иначе, Бородин, без особого, очевидно, сожаления оставил старый замысел и окончательным завершением своей баллады сам остался доволен,
  «...Произведение это («Море»),—писал он жене,— ценится строгими ценителями крайне высоко. Многие, в том числе и Балакирев, считают его выше «Княжны». Это очень много. В самом деле, вещь вышла хорошая: много увлечения, огня, блеску, мелодичности, и всей в ней очень верно сказано в музыкальном отношении. А я, признаюсь, боялся за эту штуку; все думал, что выйдет коряво, неловко и пр. Вышел эффект совершенно неожиданный. Балакирев и Кюи в восторге, о Корсиньке и Мусоргском нечего и говорить. Пургольдши с ума сходят от этой вещи, Бах (В. В. Статов.—Г. X.) неистовствует до последней степени, басит мне всякие комплименты; Щербачев усиленно благодарит (он специалист по части благодаренья: всех и за все благодарит). Штуку я эту посвятил Баху...» (op. cit., 73—74).
  Всепобеждающая стихия — такова идея этого произведения. Рисуя эту стихию смелыми, большими и яркими мазками, Бородин опять-таки придает ей какую-то монументальную статичность грозной силы:

   Борьба «романтического» пловца, которому —с бушующей и могучей стихией беспомощна и выпала «завидная доля»:                               бесполезна. Эта бесполезность борьбы ярко выра           «добыча богатая, вольная воля              жена Уже в мягкой и томной музыкальной харак           и ласки жены молодой...»                   теристике счастливого пловца, напр.:

VII

  В тяжелой и неравной борьбе все еще слышатся ного ритма, который настойчиво и упорно давит отзвуки этого беспечного, «счастливого» баркароль- гневная стихия:

  Наконец, бесполезность этой борьбы утверждается торжествующей и спокойной картиной победившей стихии, картиной, заключающей балладу:

          «там, где недавно лодка плыла, лишь ватер гулял, да седая волна...»

  Таков своеобразный эпический драматизм этого замечательного произведения Бородина, до которого он не поднимается ни в одном из своих романсов...
  Разобранные выше 4 романса, как мы видели, очень близки друг другу и по содержанию, и по своему характеру; в известной мере их можно было бы назвать эскизами симфонического творчества Бородина («Море», «Спящая княжна»), В этих небольших эпических произведениях, глубоко «симфоничных» и по своему складу, и по форме изложения, — раскрыта либерально-дворянская идеология национального «просветителя» Бородина, идеология, которая получила законченное свое выражение во всем творчестве композитора. Неслучайно это обращение Бородина в глубь полусказочного национального эпоса, которое столь характерно для этих романсов, как и, скажем, для его «Князя Игоря», для «Богатырской» симфонии и т. д. Бородин обращается в своем творчестве к прошлому вовсе не для того, чтобы «раскр ыть в прошлом настоящее»,—как это пытался делать Мусоргский. Нет. Бородин пытается примирить с прошлым настоящее, поэтому-то он идеализирует это «прошлое», которое в его творчестве приобретает черты «правдивой» национальной сказки. Бородин идеа лизирует «Русь - Княжну» так же, как он идеализирует Игоря и Ярославну, с одной стороны, и Кончака и Кончаковну — с


другой. И недаром так спокойно - примиряюще звучит финал «Спящей княжны» —

          <и никто не знает, скоро ль, час ударит пробужденья...»

  Бородин любуется сказочной, неподвижно-монументальной силой старины, и в ней он видит залог могучего развития. Здесь несомненно скрещенное влияние либерально-славянофильских тенденций, которые вполне отвечали устремлениям крупного перерождающегося («обуржуазивающегося») дворянства, решительно ставшего на «прусский путь» буржуазной эволюции.
  Но это была лишь одна сторона романсового творчества Бородина, превалировавшая, по совершенно понятным причинам. — в 60-е годы. В этот же период (в 1868 г.) Бородиным были написаны еще два романса: «Отравой полны мои мысли» и «Фальшивая нота», которые можно было бы считать началом второй линии романсного творчества Бородина, линии, получившей свое развитие в 80-е годы.
  Характерной чертой, известным стержнем, объединяющим вторую группу романсов, куда можно отнести и указанные два романса, является разбросанность содержания, поиски нового стиля, который Бородин еще не нашел, но который уже явно наметился в сторону камерной декламационности, в сторону интимной миниатюры. Эта миниатюра принимает порой характер «изящного комизма», по меткому выражению В. Стасова («Спесь», «У людей-то во дому», наконец вокальный квартет «Серенада четырех кавалеров одной даме...»), порой—проникновенной, созерцательной лирики («Для берегов отчизны дальней»—произведение, явно недооцененное

VIII

В. Стасовым, «Из слез моих», «Отравой полны мои песни»), порой—интимной, красивой, но неглубокой безделушки:таков, напр., последний романс Бородина «Septain»—«Чудный сад»—написанный на бездарный текст бельгийского поэта С. G., довольно приторно воспевавшего «поэтический замок и сад» счастливой «властительницы, женщины доброй души, которой славный герб изображен на строгом фронтоне дворца»... Речь идет о графине де-Мерси Аржанто, — влиятельной поклоннице и пропагандистке творчества Бородина в Бельгии, для которой — после ее довольно настойчивых «тонких» намеков — была создана эта интимнотомная, но бледная по своему содержанию музыкальная безделушка.
  Глубокое различие, разбросанность содержания последних романсов Бородина, объединяющие их в одну группу (несмотря на это различие), показывает явный отход композитора от той линии, которая объединяет первые его четыре романса. Отход этот не случаен и не типичен только для его романсов, — он глубоко связан с тем общим поворотом в творческом пути Бородина, который ярко вырисовывается в 80 е годы.
  В свою очередь этот перелом творческого сознания Бородина был обусловлен всем ходом общественного развития пореформенной России. Если уже 70-е годы несли с собой «крушение либеральных иллюзий» российской интеллигенции, то в 80-е годы настала пора откровенной махровой реакции. «1-е марта» явилось роковым сигналом мрачной эпохи:

          «В те.годы дальние глухие в сердцах царили сон и мгла: Победоносцев над Россией простер совиные крыла...»

  «Прусский» путь буржуазной эволюции в России принимает специфические «национальные» черты. Линия российского либерализма неизбежно поворачивает вправо. Уже в эпоху знаменитого «наследства» (50—60-е годы), в сущности—«революция была уже у ворот России (выражение Николая I), ио неизбежность революционного пути не была еще ясна широким кругам. В этих кругах сохранились еще иллюзии насчет возможности прогрессивного развития царизма и социальной его роли как орудия ликвидации крепостного строя. Отзвуки этих иллюзий слышатся даже у Герцена — тем легче было их поддерживать в малосознательных массах...» (Покровский). В 80-е годы роль царизма стала ясной решительно для всех, роль либерализма — неясной даже для либералов. В это царствование «огромного, водянистого царя» общественная атмосфера сгустилась, как никогда. Наступили тревожные и мрачные дни:

          «Раскинулась необозримо ужа кровавая Заря, грозя Артуром и Цусимой, грозя девятым января...»

  Рост революционного движения, с одной стороны, мрачная, цинически-откровенная реакция царизма, с другой—поколебали гармоническое равновесие российского либерализма, облекавшегося в тегу «благородной» аполитичности. Это было, в сущности, плохим прикрытием союза с крепостни

чеством. Характерно, что в 80-м году Бородин пишет—для торжественного празднования 25-летнего юбилея царствования Александра II — свою симфоническую картину «В средней Азии», в которой говорит об «успехе русского оружия» на Востоке. Мы не имеем возможности здесь касаться метода раскрытия этой темы Бородиным, но и самый факт создания этого произведения к царскому юбилею очень показателен. Вряд ли он возможен был бы для того же Бородина в 60-е годы.
  60-е годы (и 70-е) были, как мы уже говорили, периодом высшего подъема творческой деятельности Бородина, несмотря на то, что музыка в этот период занимает в жизни Бородина второстепенное место «любимого досуга». В 1862 году Бородин, вернувшись из за границы (куда он был командирован после окончания /Медико-хирургуческой академии для научного совершенствования), получает должность адъюнкт-профессора по кафедре химии в той же Медико-хирургической академии. В обстановке 60-х годов — этой эпохи, когда, по словам Энгельса, «Россия тронулась с места», Бородин с горячим энтузиазмом, столь характерным для либерала-просветителя, с головой уходит в научнообщественную деятельность. Начиная — в том же 1862 году—работу в балакиревском кружке, он — несмотря на свою страстную любовь к музыке — вовсе не собирается посвящать себя целиком музыкальной деятельности. В 1876 году Бородин, уже автор двух монументальных симфоний и лучших своих романсов (о которых мы говорили выше), писал к Кармалиной: ...«Нужно заметить, что я вообще композитор, ищущий неизвестности; мне как-то совестно сознаться в моей композиторской деятельности. Оно и понятно. У других она прямое дело, обязанность, цель жизни, — у меня отдых, потеха, блажь, отвлекающая меня от прямого моего настоящего дела—профессуры, науки. Кюи в этом случае мне не пример... Я люблю свое дело, и свою науку, и Академию, и учеников...»
  Бородин был цельной и полнокровной натурой, последовательным сыном своей эпохи и своего класса. Страстно любя музыку, относясь к ней глубоко серьезно, несмотря на то, что музыка была для него «досуг», «блажь», «потеха»—он вместе с тем превосходно сознавал невозможность перенесения в эту область основного, главного центра своей жизненной деятельности. Однако именно эта конкретная, живая, плодотворная научно-общественная деятельность сыграла огромную положительную рель в творчестве композитора, в значительной мере обусловив спокойно-оптимистический тонус «гармонического» мироощущения, которое нашло свое выражение в его творчестве (центральный период). Именно эта общественно-научная деятельность, определив твердое, устойчивое общественное положение Бородина, много способствовала развитию могучего таланта композитора. Характерно, что в 80-е годы, когда — в условиях мрачной реакции—стимул к широкой научно общественной работе значительно ослаб, уступив место сомнениям, разочарованиям, усталости («...Уж очень много у нас чужих дел-то,—жалуется Бородин в эти годы жене,—одолели вконец...»), когда этапы наиболее напряженной музыкальной (творческой) деятельности уже позади,—Бородин обращается к «падче

IX

рице»—музыке; но на этот раз действительно пытаясь найти в ней успокоение, отдых от повседневной сутолоки «чужих дел». Так определяется замкнутый круг лирического миниатюризма последних лет. Так определяется вторая линия в романсном творчестве Бородина, о которой мы говорили уже выше.
  Творчество Бородина ограничивается рамками камерного стиля, своеобразные черты которого(учитывая линию творческого развития Бородина в целом) лишь наметились, не получив окончательного завершения: этому помешала преждевременная смерть композитора (1887).
  Итак, путь искания, утверждения нового стиля является характерной чертой последнего этапа в творческом пути Бородина. И романсы этого периода являются сугубым подтверждением сделанного вывода. Достаточно сопоставить теперь между собой шесть романсов, написанных Бородиным в последние 7 лет, чтобы понять и характерную для них разбросанность содержания, известную пестроту сюжетики (тексты всех шести романсов последнего периода принадлежат различным шести авторам: Пушкину, Гейне, Некрасову, А. Толстому, Бородину и С. G.), которая всеже не выходит за круг лирической миниатюры.
  В развитии второй линии романсного творчества Бородина уже заметны признаки снижения, затухания его творческой активности. Могучая страст

ность, столь ярко выраженная в таких романсах, как напр. «Море», или даже «Отравой полны мои песни» (1868, текст Гейне), в 80-е годы в романсах Бородина звучит «под сурдину» («Из слез моих»—Гейне; «Для берегов отчизны дальней»— Пушкина), лишь однажды прорвавшись в порывистой и кипучей, но явно стилизованной «Арабской мелодии».
  Здоровый, живой, подвижной и острый, поднимающийся временами почти до уровня сатиры юмор Бородина (напр. в музыке к «Богатырям», В. Крылова, в «Княжой песне», в «Игоре» и т. д. (приобретает теперь черты остроумного, изящного, но абстрактного комизма, («Спесь» на слова А. Толстого, «Серенада четырех кавалеров»—шуточный вокальный квартет на текст самого композитора). Черты этого изящного, «точеного» комизма проявляются диже в его романсе «У людей-то во дому» на некрасовский текст. Глубоко показательно, что в многообразном и ярком творчестве Некрасова Бородин выбирает именно это, незначительное и, в сущности, бледное стихотворение с его расплывчато-либеральной тематикой, которую Бородин неожиданно раскрывает в плане танцевального гротеска! Горькая ирония первой части романса (сопоставления: «у людей» и «у нас») передана Бородиным с добродушным юмором. Именно этим подготовлена и оправдана характерная, несколько «залихватская», плясовая тема финала:

  Либерально-политическая символика его эпических поэм для голоса (романсы 60-х годов) сменяется интимной настроенностью созерцательной лирики. Большое монументальное полотно «национального» эпоса - камерной миниатюрой пестрых впечатлений, которым еще не подведен общий, суммирующий итог.
  Из всех романсов последнего наиболее яркими являются, несомненно, два романса: «Для берегов отчизны дальней» и «Арабская мелодия». Эти произведения занимают в романсном творчестве Бородина особое место. Первое из них—«Для берегов отчизны дальней»—по глубине, яркой выразительности и цельной законченности можно отнести к лучшим образцам русской лирики XIX столетия. Как мы уже говорили выше, В. Стасов явно недооценивал этот романс, считая, что «хотя он и очень благозвучен, но мало содержит глубокого и истинного чувства...» Нам кажется, что это безусловно ошибочное мнение Стасова явилось следствием уверенности, что этот романс

написан Бородиным «по поводу смерти Мусоргского» (об этом Стасов упоминает в своей книге о Бородине, и с его «легкой руки» это мнение стало сейчас весьма распространенным). Кроме того, что этот романс написан в 1881 году (по свидетельству того же Стасова), — т. е. в год смерти Мусоргского, мы не имеем никаких оснований связывать это произведение, посвященное, к тому же, самим автором Е. С. Бородиной (жене композитора), с именем Мусоргского. Этот романс, действительно, глубоко чужд «духу» Мусоргского (в эт >м отношении его можно было бы считать неудачным), и, следовательно, остается только формальная сторона дела, в которой, по всей вероятности, и заключается недоразумение. Иначе мы не можем определить это очень сомнительное связывание романса Бородина с памятью Мусоргского.
  «Для берегов отчизны дальней» в романсном творчестве Бородина сыграло роль вехи (так же как симфоническая поэма «В Средней Азии» — в