Избранные сочинения для клавира : Т. 1 : Пять сонат
Бесплатно
Новинка
Основная коллекция
Издательство:
Автор:
Бах Иоганн Себастьян
Год издания: 1933
Кол-во страниц: 80
Дополнительно
Вид издания:
Архивная литература
Артикул: 882887.01.99
Тематика:
ББК:
УДК:
ГРНТИ:
Скопировать запись
Фрагмент текстового слоя документа размещен для индексирующих роботов
(1685—1750) ИЗБРАННЫЕ СОЧИНЕНИЯ ДЛЯ КЛАВИРА ■ обработка и редакция для фортепиано ФЕРРУЧЧИО БУЗОНИ, ЭГОНА ПЕТРИ и БРУНО МУДЖЕЛЛИНИ з ПЯТЬ СОН АТ (ЭГОН ПЕТРИ, БРУНО МУДЖЕЛЛИНИ) Вступительная статья ГЕОРГИЯ ХУБОВА ГОСУДАРСТВЕННОЕ МУЗЫКАЛЬНОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО 19 3 3
От редакции Огромное творческое наследие Иоганна Себастьяна Баха, несмотря на широкое распространение отдельных его произведений и сборников, все же недостаточно глубоко изучено нашими теоретиками, историками, композиторами и исполнителями. Исходя из этих соображений, Государственное Музыкальное Издательство в последние годы включило в план издания и частично уже выпустило целый ряд не издававшихся у нас ренее произведений Баха: карманные партитуры сюит и бранденбургских концертов, ряд сонат для скрипки и фортепиано в различных обработках, две светские кантаты полностью («Борьба Феба и Пана», «Кофейная кантата»), ряд вокальных арий и мн. др. Произведения для клавира, занимая значительный удельный вес в творчестве И. С. Баха, изучены и известны у нас далеко не в Достаточной степени: целый ряд произведений (как например, помещенные в I и II томах настоящего издания сонаты и сюиты) у нас никогда не были изданы и чрезвычайно редко исполнялись в артистическом или педагогическом плане. Другая часть произведений, наиболее популярных и распространенных, издавалась у нас в различное время и в различных редакциях, качество и автентичность которых неоднократно оспаривались нашими критиками, теоретиками, исполнителями и педагогами. В результате разнообразия методов редактирования, во многих случаях соединенных с искажениями подлинного авторского текста в виде ряда произвольных отклонений и «исправлений», передававшихся по традиации от поколения к поколению,— в результате всего этого получалось довольно смутное и путанное представление о принципах исполнительского стиля Баха. Для того, чтобы поднять исполнительское (и теоретическое) изучение творчества И. С. Баха на высшую ступень, необходимо представить его в некоей единой концепции, являющейся результатом наивысших достижений в области исполнительской и редакторской трактовки, основанной на принципах современного пианизма, с одной стороны, и на тщательном изучении подлинных источников, с другой. В основу настоящего издания положены редакции, выполненные одншм из значительнейших знатоков и интерпретаторов Баха Ферруччио Бузони (1866—1924), его ближайшим учеником и последователем Эгоном Петри (род. 1881) и профессором музыкального лицея в Болонье Бруно Муджеллини (1871 — 1912) под общим руководством первого. Бузониевское издание (Busoni-Ausgabe) очищает баховский текст от исполнительских и редакторских наслоений, придающих ему либо «академическую» сухость, либо салонную выразительность. Бузониевская трактовка раскрывает конструктивную крепость и выразительную энергию баховских построений, фиксирует в пластичных и действенных образах высший уровень исполнительской трактовки Баха, который только был достигнут в буржуазной музыке. В данной редакции Бузони окружает баховский текст целой системой теоретического анализа, исполнительских указаний, попутных замечаний, перерастающих временами в настоящую школу современной техники — фортепианной (первый том «Клавира хорошего строя»), транскрипторской (первое приложение к тому же тому), композиционной (второй том «Клавира хорошего строя»), представляя из себя выдающуюся и самостоятельную художественнопедагогическую ценность. Во всех этих отношениях замечательная работа Бузони представляет исключительный интерес для советских музыкантов, во многих —хотя и не во всех — точках близко соприкасаясь с нашими художественными устремлениями. Без тщательного критического изучения и использования бузониёв-ских достижений’вряд ли возможен в настоящее время высокий уровень исполнения Баха и дальнейшее поступательное развитие нашей пианистической культуры.
ЙОГ. СЕБ. БАХ. Гравюра Зихлинга по портрету Э. Готтлнба Гаусмана (младшего) 1775.
И. С. Бах
До сих пор еще в самых широких кругах нашей общественности распространено глубоко ошибочное и тенденциозное представление о И. С. Бахе, как о церковном композиторе и религиозном мистике, «между прочим» сочинявшем свои «ученые» прелюдии и фуги. Это поверхностное, некритическое отношение к огромному и разнообразнейшему творческому наследству великого композитора — при очень ограниченном знакомстве с его произведениями — несомненно является пережитком влияний буржуазных музыковедов, причисливших Баха к «лику официальных святых» от буржуазии и даровавших ему почетный титул «великого кантора Германии».¹
Классовая подоплека подобного толкования для нас совершенно ясна. И нет необходимости доказывать здесь, что именно так, и только так, может принять и познать творчество Баха современная загнивающая буржуазия Запада.
Это лишний раз подчеркивает полную неприемлемость для нас подобного тенденциозно-ограниченного толкования творчества одного из величайших представителей культурного наследства.
«Без ясного понимания того, что только точным знанием культуры, созданной всем развитием человечества, только переработкой ее можно строить пролетарскую культуру — без такого понимания вам этой задачи не разрешить» (Ленин — речь на IIIсъездеРКСМ). Через глубокое критическое усвоение всего культурного наследства лежит путь создания и развития пролетарской социалистической культуры, в частности и пролетарской музыкальной культуры. Такова основная установка, завещанная Лениным. Именно в этом плане творчество И. С. Баха приобретает совершенно исключительное значение, которое до сих пор у нас явно недооценивалось (в силу указанных выше причин). И хотя задача критического преодоления грандиозномонументального и вместе с тем глубоко-противоречивого творческого наследства Баха еще не разрешена полностью марксистско-ленинским музыкознанием, выковывающимся в решительной борьбе с буржуазными идеалистическими и псевдо-марксистскими теориями,—сейчас уже можно с уверенностью сказать, что Бах — несмотря на всю свою противоречивую двойственность, является, так же как и
«Удвой, о Феб, твои стихи и песни, и пусть беснуются Биролиус и Гортензий...»
(Кантата «Феб и Панг).
Бетховен, Шуберт, Мусоргский и др., одним из наиболее ценных для нас композиторов наследства.
Настоящее издание избранных (большей частью мало известных у нас) произведений И. С. Баха для клавира, рассчитанных для широкой музыкально-педагогической, научной и исполнительской работы, должно послужить реальным стимулом к критическому усвоению и широкому использованию творческого наследства И. С. Баха.
Творчество И. С. Баха (1685—1750) — гениального выходца из знаменитого в свое время в Тюрингии (Средняя Германия) «рода Бахов», давшего втечение двух столетий ряд выдающихся музыкантов, — связано с одним из наиболее тяжелых этапов экономического развития разоренной тридцатилетней войной Германии.
Разрозненная политически, обнищавшая экономически, «отброшенная в своем развитии назад сотни на две лет» (Меринг) Германия, корчась в тиска'х социальных противоречий, начинала этот путь почти сызнова.
«Втечение целого поколения в Германии хозяйничала самая разнузданная солдатчина, какую знает история... Опустошение и обезлюдение было безгранично. Когда наступил мир, Германия лежала беспомощной, растоптанной, растерзанной, истекая кровью...»
Так характеризует эту войну Энгельс. * ² Непосредственным результатом ее явилось выпадение Германии из мировой политики почти на два столетия.
«Тридцатилетняя война, — пишет Ф. Энгельс в своей работе «Крестьянская война в Германии», — разрушила большую часть вложенных в земледелие производительных сил и этим, а также и одновременным разрушением многих городов, низвела крестьян, плебеев и разорившихся горожан на долгое время к состоянию, близкому к ирландской нищете в худшей форме» (стр. 103—104).
Именно в эту эпоху выкристаллизовывается двойственная роль немецкого бюргерства, прибитого, приниженного, сдавленного феодальной реакцией, восторжествовавшей после тридцатилетней войны. Сознавая в лице лучших своих представителей свою историческую роль, медленно вынашивая новую культуру, идущую на смену феодальной культуре, оно вместе с тем отказывается от открытой революционной борьбы, становясь на путь
* В этом отношении весьма характерно толкование творчества Баха новейшим представителем буржуазного музыкознания И. Вольфом в его «Истории музыки» (I. Wolf «Geschichte der Musik». Leipzig, 1929), «уложившем» все творчество Баха в главу о -«евангелической церковной музыке».
² Ф. Энгельс. «Развитие социализма от утопии к науке». Москва, Соцэгиз, 1931, стр. 89, 90.
IV мелкого политического торгашества, на путь униженных сделок с «позорно выродившейся» дворянской аристократией, вырабатывая специфическую «трусливую тактику»¹ немецкой буржуазии, с ее стремлением подменить революционную борьбу с отживающим феодализмом — медленным постепенным буржуазным перерождением его, «завоеванием его изнутри». Однако специфические черты буржуазного развития в Германии, обусловленные в основном ее экономической отсталостью и политической раздробленностью, заключались не только в этом. Могучий взрыв бу р ж у а з н о-плебейского движения XVI в. — от лютеровой реформы (1517) к революционному восстанию Томаса Мюнцера, потопленному в крови крестьянских войн (1525 г.), этот грандиозный «религиозный маскарад» (по меткому выражению Энгельса) не прошел бесследно. Робкое, приниженное «благочестивое» бюргерство несло в себе огромные, скованные еще силы. Революционный пафос (правда, очень кратковременный) активного движения, к которому, как мы знаем, примкнула бюргер-ско-плебейская оппозиция, — в эту эпоху заторможенного развития — начал медленно перерабатываться в сознании бюргерства в ту знаменитую «германскую теорию французской революции», законченная система которой впоследствии нашла свое выражение в философии Канта. Эти скрытые силы, оставшиеся неиспользованными буржуазией, в силу указанных выше причин, в открытой действенной борьбе, начали проявляться в сознании буржуазии уже в конце XVII в. (Лейбниц, Томазиус, Вольф), подготовив и прорвавшись в знаменательную эпоху «бури и натиска». Однако «религиозный маскарад» буржуазного подъема Германии эпохи Реформации с его трагическим исходом надолго обусловил узкие «религиозные» рамки этого развития, медленно вызревавшего в условиях феодальной реакции обнищалой, разоренной и разрозненной Германии. Энгельс в своих работах неоднократно указывает на «религиозные» формы классовой борьбы в Германии. В цитированной выше «Крестьянской войне»он пишет (стр. 33): «Революционная оппозиция против феодализма проходит через все средневековье. В зависимости от условий времени она выступает то в виде мистики, то в виде открытой ереси, то в виде вооруженного восстания. Что касается мистики, то зависимость от нее реформаторов XVI в. представляет собою хорошо известный факт, многое взял из нее также Мюнцер». Ясно, что экономические и политические условия рассматриваемого нами периода (т. е. Германии после тридцатилетней войны), периода, явившегося непосредственным следствием всего предыдущего развития, — могли лишь усугубить религиозную форму классовой борьбы, что, конечно, «нисколько не меняет дела», т. е. сущности этой борьбы. В душной атмосфере этой скрытой — и поэтому еще более длительной и упорной — борьбы уже носились «взрывчатые идеи», медленно вынашивалась культура новой эпохи, нового класса, разбивающая теологические основы идеологии феодализма, несмотря на то что первые наиболее яркие носители этой новой культуры еще крепко связаны с феодализмом и вынуждены во всей своей деятельности приноравливаться к нему, т. е. бороться с ним — служа ему. В письме к Штаркенбергу Энгельс писал: «...Смертельная усталость и бессилие немецких мещан, происходившее из экономически жалкого положения Германии в период с 1648 (год окончания тридцатилетней войны. Г. X.) до 1830 г., выразившееся сначала в ханжестве, затем в сентиментальности и пресмыкательстве перед князьями и дворянством,— не остались без влияния на экономику. Это было одним из величайших препятствий к новому подъему, и препятствие это было поколеблено только благодаря тому, что революционные и наполеоновские войны сделали хроническую бедность острой» (К. Маркс и Ф. Энгельс, Письма, М. 1931. стр. 407). Нет ничего удивительного поэтому, что творческая деятельность первых великих носителей буржуазного образования в Германии XVI — XVII в. каковым явился и гениальный И. С. Бах, «не находила в буржуазных классах ни опоры, ни отголоска. Вместе с тем все они еще были тесно связаны с княжескими дворами, перед которыми они шли на постыднейшие уступки...» (Меринг). Таковы были характерные черты медленного и тяжелого процесса буржуазного развития Германии, обусловившие глубокую противоречивость творческой деятельности «органиста, кантора и придворного композитора» — И. С. Баха. Иоганн Себастиан Бах был третьим и последним сыном (из оставшихся в живых четырех детей) «придворного лакея и городского музыканта» Иоганна Амвросия Баха и дочери скорняка Валентины Ламмергирт. Жизнь Баха мало замечательна внешними биографическими фактами. Работая безвыездно в Германии, он с 1704 г. последовательно занимает ряд должностей—органиста, капельмейстера и придворного музыканта в Арнштадте (1704 г.), Мюльгаузене (1707 г.),Веймаре (1708 г.)и Кеттене (1717 г.) С 1723 г. живет до самой смерти в Лейпциге, занимая скромную должность кантора церкви св. Фомы. Причисляя этих скромных работников (низшие слои городского и сельского духовенства) к плебейской части, Энгельс в своей работе о крестьянской войне (стр. 24—25) дает им следующую глубокую-верную характеристику: «Они стояли вне феодальной иерархии церкви и не имели доли в ее богатствах. Их работа менее контролировалась и, несмотря на всю свою важность для церкви, была в данный момент гораздо менее необходимой, чем полицейская служба монахов. Поэтому они оплачивались гораздо хуже, и их бенефиции были большею частью скудны. Будучи выходцами из рядов бюргерства и плебейства, они стояли, несмотря на свою принадлежность к духовенству, достаточно близко к условиям жизни массы, чтобы сохранить бюргерские и плебейские симпатии. Участие в движениях того времени, бывшее для монахов исключением, у них являлось общим правилом. Из их рядов выходили теоретики и идеологи движения, и многие из них окончили жизнь на эшафоте в качестве представителей плебеев и крестьян...» Если мы учтем характерные, специфические условия эпохи Баха, о которых мы говорили в начале предисловия, нам станет понятно, что в приведенных выше словах Энгельса дана уже собственно—в основном—характеристика Баха, как одного из замечательных идеологов буржуазно-плебейского движения Германии, об известном успехе «религиозного маскарада» которого говорил Энгельс. Находясь в постоянной материальной зависимости от «сильных мира сего», с трудом пробивая себе жизненную дорогу к самому скромному существованию, Бах с упорной настойчивостью создает свое грандиозное творческое богатство. Характерно однако, что, выполняя по-своему «социальный заказ», Бах с самого начала уже не- может удовлетворить требований и вкусов своих заказчиков. «К мелодиям хорала,—жаловались духовные отцы-прела ¹ Эта тактика дала себя знать уже в эпоху крестьянских войн Германии, т. е. в первой четверти-XVI века.
V
ты, — Бах присочинял странные вариации, приводившие в замешательство весь хор прихожан. Нередко в его игру вкрадывались какие-то torn' peregrini и даже toni contrarii ¹ (Вольфрум, «И. С. Бах», стр. 29). «Баху, более чем кому-либо другому,—писал тот же Вольфрум,— пришлось всю жизнь вести борьбу с теологами...» (там же стр. 31). В значительной мере обусловленная этой борьбой непоседливость Баха, кочевавшего с места на место, сломлена была к концу жизни им самим же, углубившимся в свой замкнутый, субъективный мир. Если в Веймаре «6 ноября концертмейстер и органист Бах за свое непочтительное требование отстав-к и был посажен под арест в помещении городского суда и 2 декабря, по объявлении немилостивого разрешения уйти со службы, был выпущен вновь на свободу...» (там же, стр. 34; подчеркнуто нами. Г. X.), то уже уставший, отягченный нуждой, со многим примирившийся Бах лейпцигского периода в тяжелые минуты искал «милостивой» поддержки в борьбе со своим высоким духовным начальством у могущественных князей. Однако, до последних дней своей жизни во многом уступая и покорно соглашаясь, — Бах не мог уступить в одном: изменить основную сущность своего творчества, которая так зазорно прорывалась в его хоральных импровизациях (пресловутые toni peregrini и toni contrarii), приводя в ужас «святых отцов», и которую к концу своей жизни — в условиях неравной борьбы — он пытался прятать все глубже, все дальше от людей, даже—от самого себя.
Нетрудно понять, что эта основная сущность баховского творчества—новое, действенное, буржуазно-плебейское мироощущение, разбивающее схоластически-косную статику теологической «системы» феодализма.
Бах в жизни был верующим лютеранином, и, вместе с тем, к удивлению и даже огорчению композитора, «лютеранская философия» его творчества встречала, как мы видели, бешеное сопротивление со стороны «святых отцов», филистерское равнодушие со стороны бюргерства и неприязненно-удивленное непонимание со стороны дворянства. При жизни Бах был признан лишь как бле
стящий мастер-органист (особенно после его «соревнования» с французским органистом Маршаном), музыку же его считали слишком «ученой» и скучной. Это отношение к Баху, конечно, явилось логическим следствием условий его времени. Нет ничего удивительного, что «с.мертельно-уставшему» после тридцатилетней войны, «бессильному» немецкому мещанству было «не по зубам» грандиозное и монументальное творчество Баха, которое явилось в музыке философским воплощением буржуазно-плебейского движения Германии со всей его противоречивой двойственностью: с одной стороны, с его новым, рационалистическим миропониманием, с его «земной», здоровой жаждой деятельности, с другой—экономическим и политическим бессилием, толкающим от действительности, от конкретной действенной борьбы в замкнутый внутренний мир религиозно-мистической романтики. Нечего и говорить, что тяжелые условия современной Баху эпохи должны были в свою очередь наложить на его творчество неизгладимую печать.
Этим обусловлены и основные противоречия творчества Баха. За пассивным лириком-созерцателем, «разговаривающим с богом» (музыка к «Страстям», месса h-moll, хоральные прелюдии и др.) прячется мудрый рационалист-философ, раскрывающий в своем творчестве скованные, скрытые силы поднимающегося класса. Эта живая действенность нового миропонимания сплошь и рядом прорывается в творчестве Баха наружу, разбивая изнутри косную статичность хоральной тематики в его «церковных» произведениях (в которые он, между прочим, также вносит всю роскошь и богатство новой хроматики). Для примера достаточно будет здесь привести хотя бы знаменитую хоральную прелюдию G-dur для органа («Nun freut euch, lieben Christen), где мертвая неподвижность ортодоксального cantus firmus’a:
разбивается, уничтожается неудержимо-радостным, земным и буйным ликованием:
Таких примеров привести можно немало. И в них — отличительная черта Баха, в которой очень ярко вскрывается его философское мировоззрение, так пугавшее его благочестивых современников. Оно проявляется — так или иначе — во всем творчестве Баха, даже в его произведениях, которые обычно считают* «насквозь проникнутыми религиозным мистицизмом» (месса h-moll, «Страсти», хоральные прелюдии «Ich ruf zu dir, Herr», «Nun komm der Heiden Heiland» и др.). He отрицая вовсе наличия мистики в творчестве Баха (что явно противоречило бы фактам), мы здесь хотим лишь еще раз подчеркнуть ее роль в его произведениях, которая для нас теперь должна быть совершенно ясной.
На данном этапе буржуазного развития Германии, в эту эпоху мрачной реакции классовое самосознание буржуазии еще не освободилось от религиозно-мистического покрывала; больше того: самая борьба с феодальной реакцией, с теологией и теократией—как'уже знаем — носит религиозный отпечаток.
Нет ничего удивительного, что творчество И. С. Баха, одного из ярчайших представителей бюргерско-плебейской оппозиции, насквозь проникнуто «духом своего времени», духом этой скрытой борьбы с феодальной реакцией.
И именно поэтому оно исторически неизбежно оказалось облаченным в это «религиозно-мистическое покрывало».
¹ Дословный перевод: toni pcrigrini — чужестранные звуки, toni contrarii—враждебные звуки.
Но противоречия эпохи нашли свое выражение в творчестве Баха не только в этом. Глубоко национальное по своему содержанию творчество Баха питается соками крестьянской немецкой песни. Это является неоспоримым фактом, которого не отрицают даже буржуазные музыковеды. Вместе с тем Бах, связанный, как мы знаем, с княжескими дворами, зависящий от вкусов галломанствующих «меценатов»,— стремится «украсить» суровую национальную простоту крестьянской песенной тематики известной галантной изысканностью, придворным изяществом на французско-итальянский манер (часто это подчеркивается самим Бахом в названиях его произведений: «Aria variata alia maniera italiana», «Итальянский концерт» и т. д.). Так бюргер вынужден был уступать придворному музыканту, «директору камерной музыки» немецких князьков XVIII в., «в своей крикливой роскоши и бессмысленной расточительности» из всех сил старавшихся соперничать с королем Франции. Но и здесь, уступая, упрямый бюргер остался верен себе. Обладая огромным критическим чутьем, превосходно знавший и усвоивший лучшие образцы итальянской и французской музыки (от Монтеверди до Куперена), Бах сумел — не подражая им, взять от них лишь нужное ему, использовав эти влияния в глубоко переработанном виде, отнюдь не исказившем буржуазно-национальную сущность его творчества. Специфика музыкального стиля Баха опять-таки кроется в противоречивом единстве контрапунктически-гармонического мышления; творчество Баха, гениально завершая эпоху полифонного стиля, — представляет собою уже новое качество, неожиданно раскрывающее огромные возможности гармонического развития. Величайший мастер полифонического письма, гениальный «лирик контрапункта», Бах явился альфой и омегой гармонических открытий так называемых романтиков XIX в. .Так в глубоко противоречивом творчестве Баха сочетались глубокий философский рационализм с субъективной лирикой, классическая монументальность с мистической романтикой, суровый диатонизм немецкой крестьянской тематики с изысканной «роскошью и богатством новой хроматики», динамика упорной скрытой борьбы с созерцательной статикой замкнутости, гениальные проблески гармонического мышления с величайшей законченностью полифонического мастерства... Таков был Бах, упрямый бюргер, пронесший через мрачную эпоху феодальной реакции под религиозномистическим покрывалом революционные традиции буржуазно-плебейского движения, Бах, явившийся в истории музыкального развития необходимым и основным этапом (подобно Лейбницу и Канту по отношению к Гегелю — в философии) для создания величественных творений Бетховена. Творчество Баха пролежало под спудом истории почти столетие. Лишь в первой половине XIX в. оно было извлечено на свет (и именно — «романтиками»: в 1829 г. двадцатилетний Мендельсон в первый раз после смерти Баха ставит в Берлине «Matthaus-Passion» — «Страсти по Матвею»), оказав огромное влияние на творчество «романтиков» и — через них — на всю музыкальную культуру XIX в. Это, как и основные противоречия Баха, было обусловлено в первую очередь социальными противоречиями той эпохи, в условиях которой протекала деятельность Баха. Мы видели, что, уступая и соглашаясь во многом, — Бах в основном остался до конца дней верным своему здоровому, действенному миропониманию, предпочтя на всю жизнь скромную неизвестность — «эксплоатации своего артистического таланта в поисках за золотом»... Мы говорили уже, что социал-фашистская Германия причислила Баха к лику официальных «святых» от буржуазии. Мы говорили также об истинной классовой подоплеке этого толкования великого композитора. Глубокое материалистическое понимание его творчества для современной буржуазии и недоступно и невыгодно, а следовательно — и невозможно. Именно поэтому «апостолы» буржуазного музыкознания видят в творчестве Баха (как и в творчестве Гете, между прочим) лишь одну его сторону, как-раз наименее характерную для сущности этого творчества. Нечего и говорить о «научной» ценности такого толкования, • с которым нужно решительно бороться, и еще более решительно именно потому, что это субъективно-идеалистическое толкование Баха имеет до сих пор известное распространение и у нас. Значение Баха для пролетарской социалистической музыкальной культуры — огромно. Критически усваивая колоссальное музыкальное наследство Баха, вскрывая и преодолевая всю его противоречивую двойственность, пролетариат широко использует ту могучую действенность скрытых сил буржуазно-плебейского движения, которые лежат в основе творческой деятельности великого композитора, и его гениальное мастерство. Георгий Хубов.
ПРЕДИСЛОВИЕ¹
Выпуск педагогического издания сочинений какого-либо композитора — ответственнейшая задача для всякого добросовестного редактора. Он чувствует, что никогда не сможет перешагнуть за грань субъективной интерпретации; он знает, что его собственное толкование не всегда является одним и тем же, что темп, динамика, апликатура, педализация колеблются в зависимости от настроения и состояния; он знает, что, некоторые, весьма убедительно звучащие детали исполнения, будучи написаны на бумаге, выглядят условно и даже мертво и что многое вообще не может быть выражено никакой записью. Сознание этой дилеммы опасно для него тем, что может привести к двум противоположным крайностям: или, в своем стремлении к исчерпывающей точности, он станет обстоятельно-педантичным, или же даст слишком скупые указания и тем самым не выполнит требований, предъявляемых к педагогическому изданию.
В отношении Баха положение редактора становится еще более затруднительным из-за почти полного отсутствия в баховских сочинениях указаний на способ исполнения, к чему мы привыкли у других авторов. Тут и там лишь простое обозначение темпа, отдельные лиги, иногда «forte» или «piano»—и это все. В баховскую эпоху, когда средства выразительности были еще ограничены, когда еще не возникали разнообразные стили, можно было спокойно положиться на понимание и компетентность исполнителя: ручательством служили и «живой пример» и надежность устных указаний. Сейчас дело обстоит иначе, и если капитальное издание баховского Bachgesellschaft общества может удовлетворить всякого самостоятельно мыслящего и свободно ориентирующегося в литературе артиста, предоставляя его вниманию выверенный нотный текст без каких бы то ни было добавлений, то для учащегося (а быть может, и для многих преподавателей) необходимо иметь педагогическое издание, ибо требуется большой опыт и определенная зрелость для того, чтобы правильно определить характер каждого произведения, распределить оттенки и облечь целое в живую форму.
Таким образом, редактор баховских сочинений опирался исключительно на свое личное понимание и восприятие в деле установления темпов, динамики, фразировки и др., и если труд его именно из-за отсутствия всяких руководящих указаний становится вдвойне нужным и интересным, то та же самая причина делает его вдвойне ответственным.
Для большинства учащихся такое положение вещей неизвестно; обычно им никогда не приходится иметь
дело с произведением Баха в оригинале, и потому они не знают, что все обозначения нужно отнести только за счет того или иного «издания». Какое решающее значение это может иметь для передачи баховского творчества, показывает разительный пример с «Хроматической фантазией»: в то время как издание Бюлова, с его сплошь субъективной интерпретацией и частично произвольными изменениями, стало академической традицией, оригинал, восстановленный Бузони, рассматривают как обработку.
Другая трудность, не говоря уже об отдаленности эпохи, заключается еще в том, что наши современные инструменты сильно отличаются от ;гех, для которых Бах писал свои клавирные произведения.
Что касается общих (теоретических) взглядов редактора, то они совпадают с положениями Бузони, которые легли в основу его изданий Баха.
1. Текст. Чтобы облегчить чтение текста, ноты, исполняемые правой рукой, отнесены всюду к верхней нотной системе, исполняемые левой—к нижней.
2. Украшения. Насколько художественное и верное исполнение украшений легко для опытного музыканта, настолько расшифровка их сложна для редактора, так как их сущность—в известной импровизационной свободе, обусловленной индивидуальным замыслом; в пределах этого замысла она связана с тем или иным темпом и звучанием инструмента, с данным настроением, и все это затрудняет фиксацию украшений в определенных нотных длительностях. Кроме того, несмотря на подробные указания (Ф. Э. Баха),² не совсем ясно значение сокращений. Так например, в отношении форшлагов часто бывает трудно решить, должны ли они быть долгими или короткими (так как обо~начать действительную длительность форшлага начали только после Баха); неясно также, что обозначает знак л* — долгую трель или мордент. Неоднократно вызывают сомнения и трели: распространяются ли они на всю длительность ноты или только частично, начинаются ли они с вспомогательного звука и заканчиваются группето или же в виде исключения играются с главного звука и кончаются без группето. Окончательное решение зависит в каждом отдельном случае лишь от вкуса исполнителя. Поэтому украшения не только выписаны мелкими нотами в самом тексте или над ним, но и сохранены в их подлинном виде; таким образом, начинающий учиться, плохо разбирающийся в различных обозначениях, сможет исполнять их согласно указаниям, тогда как более подвинутым исполнителям предоставляется свобода трактовать их по-своему.
* Данное предисловие напечатано в VI томе полного собрания клавирных сочинений Баха под редакцией Бузони, Петри и Мунджеллини, изд. Брейткопф и Гертель.
² Указание эти даны в книге Ф. Э. Баха «Versuch fiber die wahrc Art das Klavier zu spielen», написанной в 1780 г.
VIII
Особой проблемой является исполнение в быстром темпе всякого рода коротких форшлагов, так же как и Pralltriller’oB, мордентов, Anschlag’oe, Schleifer’oB, ломаных аккордов, арпеджио и главным образом в связи с вопросом об акцентируемом звуке. Большинство авторитетов— единого мнения здесь нет—требует, чтобы акцент падал на главный звук. Но так как, по единогласно уста-иовленому всеми теоретиками твердому правилу¹ все украшения исполняются за счет длительности той ноты, над которой они стоят, то акцент падает не на начало такта, а несколько позднее. В медленном темпе, где украшения имеют мелодическое значение, запаздывание главной ноты может быть на худой конец воспринято как синкопа, хотя в общем гораздо лучше играть все украшение одинаковым звуком; что при быстром темпе это запаздывание приводит к противоречию естественному чувству ритма, подтверждают нижеследующие примеры, взятые из существующих изданий. Примеры эти ясно показывают, к каким, по нашему мнению, нелепым искажениям и бессмысленным ошибкам приводит доведенный до крайности «принцип»:
2. Аншлаг (Anschlag)
форшлаг
(Doppelschlag)
-1. Двойной
5. Арпеджио с .аччиа-кагурой"
(Acciaccatur) (Бах):
По мнению редактора только два следующих способа исполнения отвечают требованиям здорового, неиспорченного никакими теориями ритмического чувства: первый способ, когда украшение идет, как. того требует правило, за счет длительности ноты, которая, таким образом, запаздывает, и тогда ударение делается на первой ноте украшения; или, что лучше, когда акцентируют глав-н ы й звук, и тогда, вопреки всем догматическим предписаниям, украшение играют перед главным звуком. Весь процесс по времени настолько ничтожно мал, что слушателю будет безразлично, исполнено ли украшение тем или иным способом.
Ф. Э. Бах, кропотливо изобразив украшения в виде нот микроскопической длительности, говорит следующее: «Трель (der Pralltriller) должна быть исполнена так проворно, чтобы можно было поверить, что нота, на которую она приходится, тем самым ничего не потеряла в своей длительности, и попала во время на свое место, и поэтому трель должна звучать не так ужасно, как выглядела бы, если бы в ней были выписаны все нотки».
И если редактор, выписывая морденты, трели и т. д., придерживается первого способа, то делает он это главным образом из педагогических целей, зная по опыту, что «предъем» (Vorausnahme) украшения в ученическом исполнении выходит торопливо и потому неясно. Исключение делается только в быстром темпе для коротких форшлагов, обозначенных / и для арпеджио |.
Существует еще одна точка зрения в отношении практики исполнения украшений, придающая всей проблеме совершенно иное освещение. Все теоретики исходят из предпосылки, что ритм не эластичен, что каждый такт подобен ящичку, в который вмещается только определенное количество стоимостей. Но стоит только уяснить себе, насколько гибко понятие темпа и как мало' имеется «от метронома» в каждом действительно художественном исполнении, — и станет понятно, что при изобилии украшений наступает некоторое замедление, да и должно будет наступить из-за повышения степени выразительности: и, таким образом, можно играть эти украшения, не отнимая длительности ни от предыдущей, ни от последующей стоимости. Но тем самым мы вступаем на высшую ступень; кто ее достиг, тот уже не нуждается больше ни в каких указаниях.
3. Обозначения исполнения.
а) Тем п. При определении темпа руководящей нитью может служить следующее основное положение: в быстрых произведениях темп должен быть оживленным настолько, чтобы не спотыкались и не «вязли» пассажи и фигурации, т. е. не распадались бы на отдельные звуки, но все время устремлялись единым порывом к определенному конечному звуку. Само собою разумеется, темп должен быть не настолько быстрым, чтобы вызывать торопливость и неясность; в вещах медленного характера он должен быть настолько замедленным, чтобы исполнение мельчайших долей такта, в особенности украшений, отличалось величайшим спокойствием и ясностью; в то же время не должно .быть растянутости, которая могла бы привести к «расщеплению» широкой фразы на отдельные звуки; эти последние всегда должны сохранять свою взаимную связь и внутреннее единство.
Помимо этого общего правила установление темпа зависит в значительной степени от музыкального чутья исполнителя; темп произведения меняется в зависимости от темперамента, настроения, характера исполнения и т. д. Поэтому обозначения по метроному имеют ничтожное значение; если редактор все же пользуется ими, то по той простой причине, что никакого другого средства пояснения не существует. Эти обозначения нужно принимать лишь как отправные точки, как приблизительное мерило: равномерное проведение темпа, математически точная игра также не мыслится здесь. Темп должен быть не смирительной рубашкой, в которую втискивается музыка, но просторной одеждой, облегающей ее и дающей ей полную свободу движения и выражения.
¹ Это «единогласное» решение не может быть признано обязательным, так как оно было вынесено во время господства определенного исполнительского и исследовательского стиля, старавшегося отрешиться от моторных и эмоциональноинто-национных принципов исполнительства. Примеч. редакции.
IX б) Фразировка. Немногочисленные лиги, простая* ленные самим Бахом, определенно указывают нам на то, что Бах при фразировке своих фортепианных произведений исходил из техники ведения смычка (Bogenfiihrung) у струнных инструментов. Но было бы ошибочно целиком переносить на фортепиано принципы смены штриха (Bogenvechsel), — как это встречается в большинстве изданий. Ведь каждый инструмент имеет свои собственные законы: связанность и разрыв звуковой линии дают совсем иной эффект на фортепиано, чем на скрипке. Ведь в том-то и заключается преимущество фортепиано— преимущество, не использовать которое было бы бессмысленным,— что на нем можно без перерыва вести более длинные фразы (не нужно брать дыхание или менять штрих). Обычно применяемое деление на «legato» и «staccato»,—причем из четырех шестнадцатых, например, одна отрывается, а три связываются, или две связываются и две отрываются, — легко может привести к раздробленности целого и к педантично-мелочному исполнению. Этот способ членения отдельных звуков бывает, правда, часто необходимым, но он должен быть скорее лишь осознан, а не подчеркнут внешне и подчинен —в такой же мере, как ударение в словах и четкое разделение слогов подчиняются единству и внутреннему смыслу фразы,—более важному моменту, а именно: основной мелодической линии, фразе, взятой на широком дыхании. В нашем издании центр | тяжести лежит на таком широком дыхании фраз. К. сожалению, условности нашего письма знают лишь одно общее обозначение и для расчленения на фразы и для легато: там, где лига должна показывать лишь неразрывность фразы, она снабжается пометкой «поп legato», в отдельных случаях она заменена знаком // (перемена дыхания) или расчленением долевых ребер ( ) . в) Динамика. Все издания, исключая Бузони, страдают, по мнению редактора, отсутствием плана, с одной стороны, и неоправданным смягчением (Veichliehkeit) динамических оттенков — с другой. Руководящим принципом в них служит: смена динамических оттенков во чтобы бы то ни стало; обычно—кверху—«crescendo», книзу—«diminuendo»; легко можно догадаться, что подобная трактовка рождается за письменным столом, при постепенном кропотливом обозначении такта за тактом, с явным пренебрежением ко всему, что касается архитектоники баховского стиля, чистоты и ясности его формы, грандиозности и строгости его средств выражения. Не подлежит никакому сомнению, что образом для построения и трактовки звуковых планов должен служить орган с его разнообразными мануалами и регистрами: террасообразные нарастания звучности, четко различаемые состав ные части, большие поверхности, резко очерченные контрасты. Внутри этих общих подразделений возможны и, конечно, нужны более детальные нюансировки, лежащие в природе нашего инструмента, но они будут всегда лишь на втором Плане. Не надо дробить монументальность интерпретации и вольный взлет мелодической мысли самодовлеющими подъемами и падениями. Точно так же и способ извлечения звука должен быть всегда мужественным, крепким и здоровым, даже в piano, которое не должно быть ни расплывчатым, ни беззвучно-шелестя-щим (sduselnd). г) Педаль. До сих пор существует широко распространенное мнение, что Баха не надо исполнять с педалью. Редактор считает подобную точку зрения неверной. Так как мы передаем произведения Баха на совершенно иным способом построенном инструменте, то мы имеем право и даже обязаны извлечь из инструмента все те вспомогательные средства выразительности, какими он обладает. Главное в том, чтобы сохранить живую сущность произведения и воспроизвести его в возможно более художественной форме. Также нужно применять и 2-ю педаль, прообразами которой являлись регистры (например «лютневый регистр») старинного клавесина. Чтобы оградить исполнителя от излишней и неверной педализации, редактором сделана попытка обозначения педали, хотя это, конечно, возможно лишь в виде условных указаний, так как для такого прихотливого и субъективного средства выразительности решающим моментом является чуткость слуха. Когда ученик будет настолько подвинут, что не впадет в соблазн подменять педалью чисто пальцевое легато, он должен упражняться в таком применении ее, чтобы педализация не стала для него какой-то неосознанной привычкой. Принятые нами обозначения \/\/ заимствованы у Бузони и указывают движения ноги. 4. Апликатура. Принцип установления апликатуры— охват возможно большего числа клавиш при однохм и том же положении руки и тем самым сведение до минимума поворотов руки. Цифра, помещенная перед линией, показывает, что на всем протяжении линии обозначенный палец находится над клавишей, которую он взял, остальные же клавиши опускаются другими пальцами в их естественной последовательности. Введенный Бюловым принцип подмены пальцев не применяется. Редактор очень часто дает различную апликатуру для одного и того же построения, чтобы ученик мог изучить различные возможности, поразмыслить над ними и попробовать выработать свою собственную систему исполнения. Круглые скобки обозначают, что редактор рекомендует данное прибавление, квадратные — что он советует опускать заключенное в этих скобках. Эгон Петри.