Книжная полка Сохранить
Размер шрифта:
А
А
А
|  Шрифт:
Arial
Times
|  Интервал:
Стандартный
Средний
Большой
|  Цвет сайта:
Ц
Ц
Ц
Ц
Ц

Начало русского романса. Сборник для пения и ф-но

Бесплатно
Новинка
Основная коллекция
Артикул: 882159.01.99
Начало русского романса. Сборник для пения и ф-но / Под ред. Трофимовой Т. - :, 1936. - 126 с. - Текст : электронный. - URL: https://znanium.ru/catalog/product/2259364 (дата обращения: 19.11.2026)
Фрагмент текстового слоя документа размещен для индексирующих роботов

Н А Ч

Л О





                русс

                кого





р ЕДАКЦ.ИЯ

т.Трофимовой
и

СБОРНИК

для пения с Фортепиано

МуЗГИЗ
МОСКВА

СОДЕРЖАНИЕ




От редакторов



Стр.

I. Песни Г. Теплова [сборник „Между делом—безделье" изд. 1776 г.]


      № 1—Менуэт......................................................•.................. 19
      № 2—Для того ль я в дни разлуки.................................................... 24
      № 3—В час, когда я несказанну ...        ......................................... 27
      № 4—К тому ли я тобой пленилась.................................................... 31
      № 5—В отраду грусти и мученья *.................................................... 34



II. Романсы анонимных авторов [сборники 1781, 1792 и 1795 гг.]


      № б—Песня нравственная с присоединением музыки ............................... 41
      № 7—В коленях у Венеры.........................................................44
      № 8—Пастушки собралися........................................................ 46
      № 9—Нет сил уж притворяться................................................... 48
      № 10—Вечор пастушки на лугу................................................... 50
      № 11—Желанья наши совершились................................................. 52
      № 12—Есть ли б ты понять хотела.............................................   55
      № 13—Лети к моей любезной.....................•............................... 58
      № 14—Стонет сизый голубочек................................................... 61



III. Народные песни[ по сборнику В. Трутовского, изд. 1782 г.]


     № 15—Уж не травушка........................................................... 69
     № 16—Что пониже было города Саратова.......................................... 71
     № 17—Еще вниз то было.......................................•   .... • . . .    73
     Xs 18—Ах, по горам, по горам.................................................. 77
     Ns 19—Черная ряса.......................................•....................  80
     Ns 20—За святыми воротами............................• •......................«82
     Ns 21—Я жила, была у матушки......................•   '........•.............. 89



IV. Романсы Козловского, Дубинского, Жнлнна и Жучковского


     № 22—Тобой всечасно..........................................................
     № 23—Уже со тьмою нощи...................’...................................
     № 24—Достигнувши тобою.......................*...............................
     № 25—Милая вечор сидела.................................................. .  •
     № 26—Вошед в шалаш мой торопливо.............................................
     № 27—Под сенью древ ветвистых..................................’.............
     № 28—Что с тобой, любезной, стало?...........................................
     Ns 29—Малютка, шлем нося.....................................................
     Ns 30—Я, бедная пастушка.....................................................
     № 31—Ладьею легкой управляя..................................................
     Ns 32—Пастух и пастушка......................................................



95
98
100
102
105
107
111

114
117
120

124

Общемузыкальная редакция, обработка ф-п. партии и вступительная статья А. ДРОЗДОВА

Нотографическое изыскание, вокально-текстовая редакция и статья об источниках Т. ТРОФИМОВОЙ

                                          ★

Художник М. М. Тарханов

ОТ РЕДАКТОРОВ

  Начало русского романсового творчества—область крупного культурно-исторического и художественного значения. Следует признать, что сравнительно малая изученность музыкальных материалов, относящихся к творческой практике композиторов конца XVIII в. и первого десятилетия XIX в., отнюдь не делает творчество этих композиторов — Теплова, Дубянского, Козловского, Жилина и др.—менее художественно ценным, чем творчество композиторов последующего поколения (так наз. „дилетантов").
  Разумеется, критическое освоение музыкального наследства, оставленного русскими композиторами XVIII в., отнюдь не следует понимать, как музейное собирание редкостей или как пассивное любование художественными ценностями.
  Ознакомить широкого советского слушателя с образцами первых русских романсов—такова основная задача, которая стоит здесь перед нами. Необходимо было извлечь из тиши библиотек и музеев музы кальные тексты романсов, отразивших в своей фактуре, нередко угловатой и примитивной, первые сдвиги в культурном росте дворянско-крепостнической России екатерининской эпохи. Эти романсы выразили тягу к европеизму, стремление войти в куль

турную практику Запада, чтобы приспособить и ассимилировать ее на свой лад, опираясь на национальные ресурсы (народный песенный мелос).
  Эти устремления первых русских романсистов (Теплова, Козловского, Жилина и других) и дали их творчеству тот живой пульс, который не позволяет нам остаться равнодушными к их творческим опытам. Впоследствии у Глинки эти искания находят свое классическое выражение и дальнейшее развитие.
  Некоторая ограниченность кругозора композиторов, сказавшаяся в самой тематике романсов, по преимуществу сентиментального характера, — не уменьшает значения основной тенденции их творчества. Эта тенденция — объединить европейское мастерство с народно-песенным началом, преодолеть традиции церковно-феодальной культуры, пробив брешь человеку, живой чувствующей личности. Именно эта тенденция делает музыкальные опыты первых романсистов столь значительными и интересными. Истоки русской музыкальной культуры—вот что привлекает нас в этой музыке, волнует и заставляет прислушиваться к „забытым мотивам" безвозвратно ушедшей эпохи.

О МАТЕРИАЛЕ СБОРНИКА И ЕГО ОБРАБОТКЕ.

  Основной материал сборника составляют романсы русских композиторов конца XVIII и начала XlX веков (называвшиеся тогда песнями, ариями), а также анонимные вокальные сочинения того же типа, помещенные в русских песенниках указанного времени.
  Не ограничиваясь этим материалом, непосредственно связанным с основной задачей сборника, мы включили в него ряд народных песен, почерпнутых из источников той же эпохи и стилистически резко отличающихся от романсовой литературы: насколько последняя всецело базируется на западнической мелодико - гармонической основе, настолько народная песня, напротив, отражает особенности и самобытность народно-русского песнетворчества: они легко угадываются даже в „сглаженной" редакции печатных источников.

   Русская музыкальная культура 2-й половины XVIII в. являет картину резкого противоположения двух начал: с одной стороны — народное песнетвор-чество, необычайно богатое и самобытное, но оторванное от общеевропейской музыкальной культуры, с другой—западное музыкальное мастерство, вооруженное блестящими техническими достижениями, но совершенно не опирающееся на наши народные корни.
  Перенесенное на нашу почву в готовом виде, западное музыкальное мастерство первоначально было достоянием социальной верхушки: оно процветало в придворном кругу и музыкальных салонах крупного дворянства.
  К концу столетия параллельно с начавшимся оскудением дворянства и ростом промежуточных социаль

б

ных групп—служилой интеллигенции, мелкого чиновничества и мещанства—происходит демократизация западноевропейского музыкального импорта, совершается процесс освоения западных начал. На этой почве создается сентиментально - мещанская песня европейского образца — русский интеллигентский романс.
  Музыкально - творческая гегемония от барского дилетантизма переходит к полупрофессионалам и профессионалам из среднечиновной, военной и крестьянской среды.
  Разумеется, заметно расширился круг потребителя новой музыкальной литературы.
  И, несмотря на все это, можно ли предполагать, что романс и городская песня были, не скажем, единственной, но хотя бы главной музыкальной пищей основной массы населения?
  Не будем говорить о многомиллионном крестьянстве: и в мещанстве, и в мелкочиновной и мелкодворянской среде продолжала „бытовать" народная песня в ее старинных формах и разновидностяхх.
  Для основной массы населения эта песня продолжала быть насущной музыкальной пищей, романсовая же литература была только лакомством.
  Вот почему, хотя сборник посвящен старинному романсу, невозможно было обойти и народную песню.
  Ее национальной самобытностью оттеняются западнические черты нашего раннего романса, и частично отражается в сборнике присущая XVIII веку двойственность нашего музыкального быта.
  Из песенного материала наибольшее внимание уделено протяжным волжско - донским песням хорового типа с их широкой напевностью, пластичностью, разнообразием и вместе с тем органической цельностью мелодии. Всего ярче выражены эти свойства в волжской казачьей песне „Еще вниз то было..."
  Другая категория песен одноголосного склада — оживленно-плясового напева. Одна из них—„Я жила, была у матушки" — интересна как переходная ступень от старо-народного мелоса к мещанской песне императорской Руси. (В тексте говорится о „Фонтанке реке" и „Поцелуе-кабаке".)
  Другая песня из этой группы, очевидно, того же периода, примечательна отдаленным родством своей первой фразы с романскими мелодиями типа тамбуринов, carillon'oB или швейцарских пастушеских напевов.
  Третья категория песен — из монастырского быта. Знаменательно, что обе приводимые песни очень выпукло, сатирически рисуют изнанку монастырских нравов.
  В чисто музыкальном смысле особенного внимания заслуживает песня „Черная ряса". Изложенная в гармоническом миноре, четко ритмизированная мелодия, естественно и многократно модулирующая, с периодическими цезурами, поддержанная басовым голосом в характере западноевропейской полифонии, — это явный признак западноевропейского влияния. Но

   ¹ Важной разновидностью бытовавшей песни были так наз. „канты*, развившиеся из духовных стихов и отражавшие приемы западноевропейского многоголосия. Своеобразная специфика этих песнопений (в частности, их многоголосное сложение) требует специальной редакционной работы. В данном сборнике, рассчитанном на сольное пение, приведен лишь один отрывок, отражающий характер кантового пения, в одноголосной редакции см. ниже).

это не влияние императорского Петербурга; это — более почвенный и более древний путь народного освоения западных элементов через униатскую Польшу и Украину, давший своеобразную музыкальную амальгаму в виде так наз. „кантов". В данном случае, возможно, перед нами — осколок „кантового" творчества или родственной ему песенной разновидности, и притом пародийного характера.
  Романсовая литература представлена в сборнике сочинениями Теплова, Дубянского, Козловского, Жилина, Жучковского и рядом анонимных романсов (из сборника 1781 г. и других).
  Указанные имена неразрывно связаны с зарождением и первыми шагами русского романсового творчества. Младенчество, детство и ранняя юность русского романса — вот какие периоды олицетворяются этими авторами.
  Мы уже упоминали о резко-двойственном характере нашей музыкальной культуры во 2-й половине XVIII века. „Переброшенные" на нашу почву в качестве придворных дирижеров и композиторов, иностранные музыканты Галуппи, Траэтта, Паэзиел-ло, Чимароза, Сарти и др. представляли собою как бы колонию европейской музыки в музыкальночуждой ей среде.
  Но с первого же соприкосновения двух полярных музыкальных стихий между ними начинается непрерывный процесс какого-то внутреннего взаимодействия, основной смысл которого — установление синтеза между русским песнетворчеством и западной техникой.
  Процесс этот составляет основную сущность всей последующей нашей музыкальной эволюции. Первые романсисты, дилетанты 20-х, 30-х и 40-х годов, Глинка и Даргомыжский, „могучая кучка", частично — Чайковский, — все это различные этапы и „уклоны" этого процесса.
  Вернемся к его началу.
  Его первый этап —наивное прилаживание европейского парика и камзола к телу, вернее, — к тексту русской песни.
  Таково творчество первого русского романсиста Г. Н. Теплова, автора первого печатного сборника русских романсов „Между делом — безделье“. Первое (утраченное) издание сборника относится к 1759 г., повторное, которым мы пользовались,— к 1776 г.
  Видный вельможа при дворах Елизаветы и Екатерины, скрипач и композитор-любитель, собиравший в своем салоне музыкальную „верхушку" Петербурга,— Теплов как композитор насквозь проникнут традициями немецкой, французской и, частью, итальянской школ XVII, XVIII столетий.¹ ² Его пьесы (их 17) — как бы вокальная редакция менуэтов и гавотов со всеми особенностями этих форм.
  Сочетание этих западных черт с типичными славянизмами и народными „речениями" текста, звучащее для непривычного уха каким-то стилистическим курьезом, составляет специфический привкус этого русского продукта западных влияний.
  В чисто музыкальном отношении творчество Теплова отмечено несомненной одаренностью в изобретении мелодии — выпуклой и пластичной, не

  ² Он впитал их во время своего пребывания заграницей и в придворном музыкальном обиходе.


сколько „инструментального" склада, — интересной ритмической структурой и ясным ощущением характера творимой вещи. Очевидны и многие дефекты творчества Теплова: техническая слабость и неровность, однообразие и бедность гармонии; в ряде случаев ощущаются шероховатости и „пустоты". Народно-русский колорит почти отсутствует; только изредка и робко пробивается он сквозь европейскую музыкальную оболочку (№ 2). При явно западнической ориентации песен Теплова, мы не видим в них прямого заимствования западноевропейского музыкального материала; оно никем не доказано и трудно допустимо ввиду явно „самобытных" технических промахов и особенностей этого автора.
  При всех своих недочетах песни Теплова имеют громадное значение в генезисе русского романса.
  Они — первый опубликованный опыт построения русского романса; они отражают незаурядное дарование автора и специфические черты эпохи; они имели большой спрос и распространение (ряд переизданий и частичных перепечаток); они оказали большое влияние на современников и вызвали ряд подражаний.
  Ввиду этого в сборнике отведено творчеству Теплова видное место.
  В социальном смысле творчество Теплова—типичное барское любительство, обслуживающее социальную „верхушку".
  В последних десятилетиях XVIII века нарождается новый социальный тип музыканта—полупрофессионала и профессионала из мелкодворянской, чиновной и военной среды: Козловский, Дубянский, Жилин, Жучковский (разновидность этого типа—профессионалы из крепостного крестьянства, как Хандошкин, Матинский—не входят в поле зрения настоящего сборника). Для них музыкальное творчество уже не „безделье", но практический жизненный путь, профессия.
  Из западных форм певучая бержеретта им ближе чопорно-условного менуэта. В музыке ищут они не холодной, пышной декоративности, но теплоты и задушевности; сгущая ее до чу в ст ви те ль н ости, они создают сентиментальный романс конца XVIII века (его развитие захватывает и первые десятилетия последующего века).
  Социальным потребителем этого романса является уже не ограниченный круг высшего дворянства, но широкие слои городского и, частью, сельского населения: мещанство, мелкое дворянство, чиновничество, низшее духовенство.
  В техническом отношении этот 2-й этап нашей музыкальной культуры характеризуется более глубоким освоением западной техники и формы (не забудем, что параллельно с романсом зарождается и эволюционирует русское инструментальное и оперное творчество).
  Из названных композиторов И. Козловский (1758—1831) не так ярко отражает характерные черты описанного сдвига. Композитор-профессионал из военной среды, „майор" Козловский (как именует его пресса того времени), служивший с 1785 г. в дирекции б. императорских театров, был автором популярных инструментальных произведений, из которых наиболее известны его полонезы, в особенности принятый в качестве придворного гимна полонез „Гром победы, раздавайся".

  Располагая свободной и гладкой техникой, Козловский не обладал яркой индивидуальностью. Он писал технически законченную изящную музыку в несколько безличной европейской манере.
  Из двух приводимых романсов наиболее интересен второй („Милая вечор сидела"). Изящная и легкая фактура его близка к моцартовской манере.
  Заслуживает особого внимания декоративно-звукоподражательный эпизод, характеризующий пение соловья. В нашей музыке это едва ли не первая попытка такого рода.
  Значительно выше Козловского в художественном отношении другой представитель группы профессионалов—Ф. М. Дубянский (1760—1796), тоже выходец из военной среды („бригадир Д“), автор ряда романсов. В них вполне зрелое техническое умение сочетается с такой искренностью и теплотой чувства, которой он превосходит не только своих современников, но и многих авторов последующей эпохи. Его романсы — не краткие куплеты, но широко развернутая, выразительная музыкальная речь, естественно модулирующая, поддержанная красивой и свежей гармонией. Если один из этих романсов — „Уже со тьмою нощи" — при всей своей стилистической законченности звучит для нас несколько старомодно благодаря проникающему его сентиментализму, то другой—„Тобой всечасно"—вполне может пленить современный слух своей подкупающей искренностью и свежестью.
  В непосредственном соседстве с Дубянским следует упомянуть об одной из характернейших песен эпохи — „Стонет сизый голубочек". Авторство одной из редакций ее (первоначальной) приписывается Дубянскому; ¹ в то же время известны и другие редакции и другие претенденты на авторство (Диц). Ввиду некоторой сомнительности авторства мы издаем эту песню анонимно и не видим в этом большой погрешности, так как песня в свое время подверглась подлинно массовому освоению в средних слоях городского населения.
  И действительно, „Сизый голубочек" — квинтэссенция мещанско-интеллигентской сентиментальной песни, расцветшей на рубеже двух столетий.
  К этому же типу принадлежит другая песня из сборника 1792 г. — „Лети к моей любезной" — „Песня для убеждения ко взаимной страсти. От мущины". Она элементарнее по форме, однообра»нее „Голубка". Ее характерная особенность—фанфарное строение начального мотива, очень редкое в нашем мелосе и роднящее ее с немецкой песенной структурой (отметим довольно близкое сходство этого мотива с началом 8-го отрывка из шумановского „Альбома для юношества").
  Иного типа третья анонимная песня из того же сборника (1792 г.)—„Есть ли б ты понять хотела". Ее неизбывное „сладкогласие", упорный терцовый параллелизм верхних голосов при ограниченных гармонических средствах и ленивой поступи движения указывают, кажется, довольно ясно на источники этого „сладчайшего" стиля. Мы не ошибемся, если укажем их в той метаморфозе итальянского оперного стиля, которой он подвергся, пройдя через

   * Это делает Н. Финдейаен во II т. своих .Очерков по истории музыки в России", отказываясь от прежней своей ат-трибуции .Голубка* авторству Дица (Финдейаен, „Русская художественная песня", 1905).


„горнило" духовного творчества Бортнянского. Каким старомодным кажется нашему уху это сплошное „сладкозвучие"!—но надо вообразить, каким „ангельским" пением казалось оно нашим предкам, воспитанным в суровом стиле нашей песни и постепенно соблазненным „мусикийской западной прелестью". Впечатление, произведенное на них этой музыкой, было огромно и прочно: это видно из того, что в некоторых патриархальных уголках приводимая песня чуть-что не дожила до революции.
  Эта песня приводится как своеобразнейший музыкально-бытовой памятник, отмеченный дважды преломленным итальянским влиянием (в большинстве случаев мы видели следы французского и немецкого влияния). Для полноты эпохального стиля, так связанного с „примой" и „второй", в сборнике сохранено двухголосное изложение песни (можно петь и одноголосно); однообразное терцовое движение местами заменено секстами, квинтами и т. д.
  Последняя из приводимых анонимных песен, изданных в последнем десятилетии XVIII века, — „Песня нравственная с присоединением музыки" на слова Сумарокова—образчик характерных для эпохи „одических" песнопений, создававшихся на разные торжественные случаи: приемы начальства, торжественные заседания обществ (последний случай особенно вероятен применительно к данному отрывку). Стиль песни — напыщенно-торжественный. Источники его — в традициях торжественных кантов, а также и „концертного" пения духовных композиторов данной эпохи (Бортнянский и др.). Художественные достоинства „нравственной песни" не велики, но очень ценна ее музыкально-бытовая характерность, что и побудило включить ее в сборник.
  Возвращаясь к индивидуальному творчеству, следует отметить яркий прогресс романсового стиля, связанный с творчеством А. Д. Жилина (жил в конце XVIII и начале XIX века; точные даты неизвестны)—слепого музыканта, пианиста - концертанта, игравшего и на других инструментах, автора многих романсов и фортепианных сочинений. Жилин — композитор с глубокой и тонкой музыкальной индивидуальностью, прекрасным знанием техники и гармоническим чутьем. По стилистической и технической законченности и мелодическому и гармоническому разнообразию Жилин выше не только своих предшественников и современников, но и многих композиторов позднейшей эпохи.
  Одна группа его романсов продолжает линию бержеретного стиля, во многом совершенствуя и углубляя его средства („Что с тобой,любезной, стало", „Вошел в шалаш мой торопливо", „Я, бедная пастушка"). Гораздо важнее другие его романсы, тяготеющие к углубленной лирике и отмеченные большим прогрессом гармонических и фортепианных средств.
  Родство с западной пасторальной литературой уступает место другим, более значительным художественным связям: разумеем родство со стилем Бетховена, именно Бетховена „Аделаиды", „Молли" и певучих сонатных Andante. Если родство это слегка намечается в романсе „Под сенью древ" (в его ф-п. соло), то оно выступает с поразительной отчетливостью в прекрасном романсе „Ладьею легкой управляя". Факт стилистической общности замечателен потому, что мы не можем предполагать непосредственного влияния бетховенского творчества (оно трудно предположимо хронологически): в данном

случае пред нами общность, опосредствованная социально-культурной атмосферой. Упомянутый романс, явно предвосхищающий черты раннего романтизма и облеченный в законченную художественную форму, мы склонны считать высшим достижением романсового творчества рассматриваемой эпохи.
  Публикуемый романс „Велизарий" пользовался при жизни автора особенно широкой популярностью: источник ее помимо художественных достоинств произведения — во впечатляющей общности физического несчастья (слепота) композитора и воспеваемого им героя.
  Остается упомянуть об одном авторе, одиноко представленном в сборнике романсом „Пастух и пастушка", — Т. В. Жучковском. Жизнь этого композитора, „уроженца" екатерининской эпохи, более чем на два десятилетия превысила поставленный в нашем сборнике хронологический предел. Вполне возможно, что из этого предела вышла и дата сочинения указанного романса. Даже и при этом условии мы не видим в помещении романса большой натяжки: оно оправдывается стилистическим родством романса с предыдущей эпохой (текстуальным и музыкальным), а с другой стороны, необходимостью показать важную эволюционную деталь: в романсе Жучковского усматривается момент перехода от томной пастушеской сицилианы к игриво-гибкому вальсу. Это как бы запоздалое прощание с излюбленной формой нашего музыкального рококо.
  Им и заканчивается серия романсов персонального авторства. Полагаем, что включение в сборник рассмотренного материала не может вызвать существенных возражений.
  Не столь очевидна необходимость включения другой категории материала, до сих пор нами не упомянутого: разумеем ряд анонимных романсов пасторального типа, заимствованных из сборника 1781 г.
  Причина возможных возражений — явная несамостоятельность материала, переходящая, порою, в прямое заимствование французских образцов, слабо замаскированное перелицовкой текста.
  Возможности заимствования мы не отрицаем даже во всех случаях „неразоблаченного" авторства: во всех пасторалях можно констатировать присутствие иной, несомненно высшей, музыкальной культуры и техники. За это говорит их уверенная мелодическая чеканка, четкая ритмическая структура и художественная законченность их стиля. Всех этих качеств мы ни в коем случае не могли бы встретить в творениях нашего музыкального ученичества.
  И со всем тем мы с полной убежденностью включаем в сборник ряд миниатюр издания 1781 г.
  Следует отличать личный плагиат от социального заимствования. Первый—предосудительная аномалия, второе—органический социально-культурный процесс, подобный пересадке ткани на живых организмах или древесной прививке.
  История музыки знает многочисленные примеры такой пересадки и ассимиляции музыкальной ткани, когда образуются разрывы между/ быстро растущим культурным спросом и местными культурными ресурсами. Как-раз такой разрыв наблюдался в нашей музыкальной жизни XVIII века; для заполнения этого разрыва и потребовалась музыкальная „пересадка". Она не затронула творчества первостепенных гениев; повидимому, „пересадке" подверглись отрывки из второстепенных авторов, творчество которых забыто


или утрачено. Заимствованный материал подвергся текстовой переработке, вошел в наш музыкальный обиход, „бытовал" в нашей жизни, вызвал подражания, варианты, наслоения и неразрывно сросся с историей и бытом эпохи.
  Если и есть известное однообразие в приводимых 5 миниатюрах, то разве только однообразие достоинств: во всех них так много хрупкой грации и почти физически осязаемой пластической красоты, что затрудняешься, которой из них отдать предпочтение.
  Следует особо выделить пастораль „Пастушки вечор на лугу" и песенку „В коленях у Венеры: первую — за полноту и гармоничность ее акварельной палитры, вторую—за ее особую стилистическую остроту, порождаемую взаимодействием музыкального и текстового элементов: законченная грация музыки и характерные примитивы текста („свово", „сюды"...) создают стилистически пряное сочетание.
  Характер нашей обработки определяется задачей сборника.
  Это не научный труд, не музыкально-историческое изыскание, а концертно-репертуарный сборник.
  Конечно, и изыскательская работа, и историкостилистическая выдержанность предполагаются в нашей работе, но лишь как сопутствующие условия, а не как самоцель.
  Возродить живое звучание ценных музыкальных памятников нашего прошлого не в фотографической их точности, а в типической сущности—вот к чему стремились мы, составляя сборник.
  Сборник должен дать возможность концертного исполнения русского романса XVIII века в наиболее художественно-убедительном виде, с сохранением его особенностей и с устранением случайных погрешностей и пробелов.
  Для осуществления указанной цели нами выполнены следующие отдельные задачи.
  1.   Дешифрирование цифрованного баса и других условных обозначений. Цифрованный бас встречается в ряде старинных песенников.
  В иных случаях бас выписан одноголосно, не цифрованными нотами: в этом случае перед редактором стояла задача не дешифрирования, а гармонизации, о чем см. ниже.
  2.   Другой вид дешифрирования касался мелизмов: долгих и коротких форшлагов, группето.
  В большинстве случаев такая дешифровка производилась в согласии с современной техникой и традицией; сокращение сохранено в отдельных, не допускающих сомнения случаях.
  3.   Перепланировка двухстрочной редакции на трехстрочную и с трехстрочной партитурного типа на трехстрочную же фортепианно-вокального склада.
  4.   Коренная переработка технической редакции с заменою архаических, устаревших приемов группировки, штриховки и т. д. современными способами нотного письма.
  5.   Установление широкой сети знаков художественного исполнения: темпов, перемен движения, динамических оттенков, лигатуры и т. д. фортепианной партии.
  В большинстве случаев мы согласовывали свою нюансировку с основными авторскими ремарками, но вообще это сфера в подлинниках намечена очень скудными чертами, совершенно недостаточными для современного исполнителя.

  6.  Установление и выбор наиболее характерных вариантов в тех случаях, когда таковые имелись.
  7.  Кроме указанных процессов произведена была творческая обработка фортепианной партии и общемузыкальная редакция.
  Она заключалась в стилистически оправданной музыкальной ретушировке материала. Мы позволили себе выправлять гармонические шероховатости, дефекты голосоведения, учащать гармонические смены, вносить некоторое разнообразие в приемы фортепианного изложения.
  Все это делалось в строгом соответствии не только со стилем эпохи, но и со стилем данного автора и даже данного произведения. В каждом сомнительном случае строго взвешивалось, является ли он простым lapsus’oM или же грациозной, стилистически-ценной наивностью.
  В ряде случаев, отказываясь от естественно напрашивающейся красивой гармонизации, мы сохраняли характерную бедность оригинала.
  С другой стороны, был ряд случаев, где мы решились дать довольно ощутительную расцветку оригинала. Это было в произведениях подражательного характера: в этих случаях мы позволяли себе ориентироваться не только на данного автора, но и на тех, которым он стремился подражать (это относится главным образом к произведениям Теплова/
  Наконец, в ряде случаев мы снабжали романсы и песни краткой вступительной ритурнелью и, изредка,— постлюдией, всегда на основе авторского материала.
  Работа над аккомпанементом заметно различалась в двух случаях.
  В романсах мы исходили из авторского аккомпанемента, аранжируя его в рамках фортепианных и оркестровых средств эпохи.
  Иное дело—аккомпанемент в народных песнях.
  Здесь уже нет авторской ориентировки: некоторые из них—хорового склада—мыслятся без аккомпанемента; другие—одноголосного склада—сопровождались игрой на народных инструментах, игрой импровизационного типа, нигде не записанной (в нашем первоисточнике — песеннике Трутовского — во всех случаях дан аккомпанирующий одноголосный бас, указывающий — очень примитивно—гармонические вехи произведения).
  Мы поступали таким образом: в песнях хорового склада мы строили фортепианную партию в виде хорового дополнения к основному голосу, иногда дублируя его фортепианною звучностью, иногда оставляя солировать на фоне длительной гармонии. В песнях одноголосных фортепианный аккомпанемент строился нами по принципу подражания балалаечным, гуслевым и рожечным звучаниям: конечно, в XVIII веке так не играли на фортепиано, но мы и не ориентировались на фортепианный стиль; мы хотели создать подобие народно-инструментальной импровизации.
  Обобщая характеристику нашей обработки, скажем: мы тщательно сообразовались со стилем эпохи и автора, но и не фетишизировали этой стильности. Обработка наша в значительной мере была творческая и, как таковая, не могла не отразить известного творческого произвола.
  Это естественно и неизбежно, и в этом, прибавим, таилась привлекательность этой работы для редакторов.


  Насколько сочетался наш творческий произвол с необходимым стилистическим тактом, — предоставляю судить критике специалистов и слушателей.
  В чем же оправдание обработки, как будто посягающей на абсолютную неприкосновенность подлинников?
  Во-первых, большинство публикуемых произведений принадлежит творчеству авторов-дилетантов, самоучек, которые и сами сознавали несовершенство своего письма.
  Во-вторых, надо учесть характер и назначение нотных записей рассматриваемой эпохи: они отнюдь не считались—и самими авторами—исчерпывающим материалом для исполнителей; многое предоставлялось произволу и чутью последних; большую роль играла импровизация.
  С этой точки зрения стилистически нисколько не дерзостны каши прелюдии и постлюдии: конечно, авторы и аккомпаниаторы XVIII века прелюдировали и постлюдировали. Поскольку искусство импровизации исчезло с нашего артистического горизонта, вполне естественно и стилистически законно фиксировать эти подразумеваемые импровизации в виде облигатных вступлений и заключений.
  В равной мере и в моментах ансамбля принято было расширение и усложнение аккомпанемента по произволу и вкусу исполнителя.
  Полагаем, что строго взвешенная и обдуманная ретушировка аккомпанемента гораздо менее посягает на целостность и художественный облик произведения.
  Мы заявили в предисловии, что данный сборник— не музыкально-научный труд, не научная реставрация. Это—художественно-репертуарный сборник.
  Тем не менее ввиду несомненного исторического интереса помещаемого материала, а также соблю

дения в обработке основной исторической перспективы, он может иметь значение иллюстративного материала для сообщений по характеристике нашего XVIII века, его культуры, литературы и быта.
  Еще в большей мере полезен сборник как материал для тематических концертов, посвященных нашей музыке XVIII века, а также для установления параллели с западной музыкой той же эпохи.
  Кроме этого, полагаем, репертуар сборника может быть полезен и для обычных liederabend'oB и камерных концертов, предназначенных и для широкой аудитории.
  Не говоря о романсах Дубянского и Жилина, способных увлечь современного слушателя своей искренней лирикой и художественно-зрелой техникой, и более ранние произведения, не исключая Теплова, могут заинтересовать современную аудиторию теми или другими чертами своей творческой природы, будет ли то торжественная грация старинного танца (Теплов), или тонкое изящество пасторали (пьесы из сборника 1781 г.), или наивный мещанский сентиментализм („Сизый голубочек").
  Идея данного сборника возникла из потребностей концертной практики.
  Чисто репертуарная задача увлекла составительницу сборника в атмосферу библиотек и музеев. Эти поиски незаметно выросли в систематическую изыскательскую работу, давшую начало нашему сборнику.
  И, поскольку доходчивость необходимого материала частично проверена в концертной практике, мы надеемся, что сборник даст исполнителям и более широкую возможность ознакомления массы с неизвестной ей любопытнейшей страницей нашего музыкального прошлого.
А. Дроздов.

НОТОГРАФИЧЕСКИЕ ИСТОЧНИКИ

  Нотографическими источниками сборника служили музыкальные и литературно-музыкальные издания XVIII и начала XIX века: сборники песен и романсов, музыкальные альбомы, музыкальные альманахи, общелитературные журналы с нотными приложениями, частью в первоизданиях, частью—в повторных изданиях и извлечениях.
  В частности, мы пользовались следующими изданиями:
  I. Сборник песен Г. Теплова „Между делом—безделье или собрание разных песен с приложенными тонами на три голоса. Музыка Г. Т.“, год этого издания, установленный по архиву Академии Наук, печатавшей этот сборник,—1776 г. Этому изданию предшествовало другое, раннее, до нас не дошедшее, относящееся к 1759 г. Есть основание предполагать, что собрание Теплова было издано впервые значительно ранее 1759 г. ¹

   ¹ Установление этих дат н сообщение наиболее полных сведений о Теплове принадлежит А. Н. Римскому-Корсакову,—см. его статью ,Г. Н. Теплов и его музыкальный сборник „Между делом—безделье" (первый русский песенник XVIII века)", помещенную в сборнике „Музыка и музыкальный быт старой России', изд. Academia.

   Музыка 17-ти песен, содержащихся в сборнике, почти везде изложена трехстрочно.
  В нотном тексте много опечаток.
  Авторы текстов не указаны. Есть предположение, что автором текста являются Сумароков и его дочь, в замужестве Княжнина (см. указанную статью А. Н. Римского-Корсакова).
  Сборник имел ряд перепечаток, полных и частичных.
  Хронологически это — первый песенный сборник русского автора. Из него взяты следующие №№:
  1. Для того ль я в дни разлуки.
  2.   В час, когда я несказанно роскошь в сердце ощущал. (В сборнике выписано заглавие по второму куплету; в сборнике Теплова название—„Сладким ядом напоивши", под № 7.)
  3. В отраду грусти и мученья.
  4. Где мне укрыться, злобная судьбина.
  5. К тому ли я тобой, к тому ли я пленилась.
  II. Сборник 1781 г.—„Собрание наилучших российских песен, изданное иждивением книгопродавца Мейера", СПБ.
  Изложение на 2-х станах; бас, зачастую, цифрован.