Книжная полка Сохранить
Размер шрифта:
А
А
А
|  Шрифт:
Arial
Times
|  Интервал:
Стандартный
Средний
Большой
|  Цвет сайта:
Ц
Ц
Ц
Ц
Ц

Травма военного детства (Блокада, эвакуация, оккупация) : историко-психологическое исследование

Покупка
Артикул: 881075.01.99
Доступ онлайн
400 ₽
В корзину
Книга М. А. Гулиной и Ф. В. Гулина «Травма военного детства (Блокада, эвакуация, оккупация): историко-психологическое исследование» основана на многолетнем и пока единственном исследовании психологических последствий Блокады Ленинграда, проводимого с 2005 года под руководством профессора СПбГУ и МГУ, доктора психологических наук Марины Анатольевны Гулиной. Книга содержит психологический, исторический и психоаналитический анализ более чем 120 интервью с пожилыми людьми, пережившими в детстве Великую Отечественную войну. Целями авторов были реконструкция внутренней картины войны, включая Блокаду Ленинграда, такой, как ее видели дети и подростки, а также поиск возможных связей детского травматического опыта с жизнью ветеранов сегодня. Впервые обсуждаются психологические (сознательные и бессознательные) последствия Блокады и эвакуации, а также влияние психологической травмы войны на следующие поколения ленинградцев.
Гулина, М. А. Травма военного детства (Блокада, эвакуация, оккупация) : историко-психологическое исследование : монография / М. А. Гулина, Ф. В. Гулин. – Москва : Издательство Московского университета, 2021. - 338 с. – ISBN 978-5-19-011524-6. - Текст : электронный. - URL: https://znanium.ru/catalog/product/2256499 (дата обращения: 18.11.2026). – Режим доступа: по подписке.
Фрагмент текстового слоя документа размещен для индексирующих роботов
ТРАВМА 
ВОЕННОГО 
ДЕТСТВА
БЛОКАДА, ЭВАКУАЦИЯ, ОККУПАЦИЯ
ИСТОРИКО-ПСИХОЛОГИЧЕСКОЕ ИССЛЕДОВАНИЕ
М. А. Гулина, Ф. В. Гулин
ИЗДАТЕЛЬСТВО МОСКОВСКОГО УНИВЕРСИТЕТА
2021


Гулина, М. А., Гулин Ф. В.
Травма военного детства (Блокада, эвакуация, оккупация) : историко- 
психологическое исследование / М. А. Гулина, Ф. В. Гулин. — Москва : 
Издательство Московского университета, . —  [] с.
ISBN ----
Книга М. А. Гулиной и Ф. В. Гулина «Травма военного детства (Блокада, эвакуация, оккупация): историко-психологическое исследование» основана на многолетнем и пока единственном исследовании психологических последствий Блокады Ленинграда, проводимого с  года под руководством профессора СПбГУ 
и МГУ, доктора психологических наук Марины Анатольевны Гулиной.
Книга содержит психологический, исторический и психоаналитический анализ более чем  интервью с пожилыми людьми, пережившими в детстве Великую Отечественную войну. Целями авторов были реконструкция внутренней 
картины войны, включая Блокаду Ленинграда, такой, как ее видели дети и подростки, а также поиск возможных связей детского травматического опыта с жизнью ветеранов сегодня. Впервые обсуждаются психологические (сознательные 
и бессознательные) последствия Блокады и эвакуации, а также влияние психологической травмы войны на следующие поколения ленинградцев.
Г
УДК 1..:().
ББК .:.()
ISBN ----
© М. А. Гулина, Ф. В. Гулин, 
© Издательство Московского универститета, 
УДК ..:().
ББК .:.()
          Г


Содержание
Введение  5
Глава 1. Психологическое исследование последствий
травмы военного времени у детей, переживших
Блокаду и эвакуацию (оккупацию)  7
Глава 2. «Блокадника может понять только блокадник»:
60 интервью  16
Глава 3. Блокадные «мифы» и объяснения необъяснимого  178
Глава 4.  «Синий хлеб»: эвакуация и жизнь ребенка
за пределами блокадного кольца  202
Глава 5. Размышление над материалами интервью:
общее и уникальное; узнаваемое и неизвестное  264
Глава 6. «Это не про Блокаду, это про нас»:
психоаналитическое понимание детской травмы
военного времени  283
Глава 7. «Ленинградцы ленинградцев не забудут»:
сознательные и бессознательные компоненты
травмы военного времени, передающиеся
последующим поколениям  308
Список литературы  331


Книга М. Гулиной и Ф. Гулина «Травма военного детства
(блокада, эвакуация, оккупация). Историко-психологическое
исследование» актуальна как с общепсихологической точки
зрения, поскольку строится в рамках востребованного как никогда сегодня направления анализа травматического опыта
личности, так и с точки зрения культурно-исторической.
Современная Россия столкнулась с проблемой интеграции
культурно-психологического опыта развития нашего общества
за последние по крайней мере 100 лет, интеграции опыта различных поколений, в котором травматического содержания предостаточно. Однако, в отличие от зарубежных исследователей,
темы «культурных травм» (среди которых геноцид армян, Холокост, события в Косово и др.) в отечественной психологии
только ожидают бережного и постепенного изучения.
Приятным исключением стала книга М. Гулиной и Ф. Гулина, в которой собраны интервью с людьми, пережившими блокаду Ленинграда во время Второй мировой войны, и представлен их всесторонний анализ.
Движение к смыслу пережитого для носителя каждой рассказанной жизненной истории, взятой во всей сложности и многомерности, означает как постижение опыта и стратегий преодоления травматического опыта, так и значимый шаг в направлении
все более дифференцированного понимания и осознания российского национального самосознания.
Президент Российского Психологического Общества,
профессор, академик РАО
Ю.П. Зинченко


ВВЕДЕНИЕ
Печальный ход развития истории последнего столетия показывает, 
что войны все больше захватывают мирное население, а не только 
армии, как это было раньше. Если в Первой мировой войне в целом 
погибло 14 % гражданского населения, то во Второй мировой число 
жертв среди мирного населения достигло почти 70 %. На 1990 год среди 
мирного населения, пострадавшего от войн второй половины XX века, 
почти 90 % жертв были дети. За последние 10 лет (на 2004 год) два миллиона детей были убиты в военных столкновениях (Stainer-Popovic, 
2004, с. 246–259). Исследование воздействия травмы войны на детей, 
ее возможных психологических последствий, углубление знания о посттравматических расстройствах у детей, понимание возможного влияния этой травмы на следующие поколения, а также анализ источников 
стойкости мирных жителей, прошедших через военные испытания, — 
цели этой книги.
Обзор литературы показывает, что до сих пор нет систематического 
исследования, касающегося отдаленных психологических последствий 
травмы Великой Отечественной войны у детей. Данное исследование, 
начатое проф. М. А. Гулиной и ст. преп. Л. Б. Духновской на факультете 
психологии СПбГУ в 2005 году, изначально было направлено на изучение возможных психологических последствий опыта выживания у людей, которые находились в Ленинграде в блокаду или были эвакуированы. Несколько позже в группу исследователей вошли психологи 
И. А. Руденко (Ефимова) и Л. В. Косенко. Эти материалы не стали бы 
книгой без огромной работы по анализу и редактированию текстов, проведенной Ф. В. Гулиным. Некоторые участники исследования предоставили свои письменные материалы (доцент СПбГУ Н. Н. Коновалова, 
ныне покойный профессор СПбГУ Г. В. Суходольский). Кроме этих 
полных интервью в книгу вошли записи кратких бесед и незапланированных встреч авторов с блокадниками. «Oral history» (устная история) 
стала одним из методов данного исследования наряду с психологическими (количественными и качественными) и психоаналитическими 
методами.
В 2005 году съемочная группа под руководством талантливого кинорежиссера, безвременно ушедшей М. Соловцовой сняла документальный фильм «Дети Блокады» (студия «Киномельница»). Это был 
первый фильм подобного рода в ряду других замечательных документальных лент, посвященных блокадному детству. Нас интересовало все 
о детстве этих детей: первое детское воспоминание, игры и игрушки, 


книги и любимые герои, их фантазии и быт. Фильм был основан на 
представленном в этой книге психологическом исследовании, но в 
нем были использованы и уникальные архивные материалы — письма 
и дневники ленинградских детей, неопубликованные ранее. Эти материалы также будут впервые опубликованы в этой книге.
50-минутный фильм 2005 года получился необычным и произвел 
такой резонанс, что, несмотря на то, что Мария Соловцова сняла его 
по государственному заказу, он был фактически «положен на полку», 
а спустя два (!) года, в 2007 году, режиссером Аллой Чикичевой был 
уже выпущен многосерийный документальный фильм с точно таким 
же названием. Разумеется, концепция второго фильма была иной, которая больше устроила «именитых» блокадников. Это еще раз доказывает тот факт, что разного рода напряжение вокруг темы Блокады все 
еще не спадает. Эти раны все еще болят. А первого фильма 2005 года 
«Дети Блокады» по каким-то причинам нет в фильмографии Марии 
Соловцовой, хотя время от времени он демонстрируется по телевидению. Мария была дочерью того самого начальника киногруппы Лениградского фронта знаменитого фоторепортера В. Соловцова, проводившего съёмки в осажденном городе.
Неоценимую помощь в работе над этим исследовательским проектом оказал ныне покойный доктор исторических наук, один из ведущих специалистов в историографии Блокады А. Р. Дзенискевич (Дзенискевич, 1995; 2006).
Рисунки находящихся в больнице им. К. А. Раухфуса раненых ленинградских детей с их комментариями, собранные во время Блокады 
педиатром (а позже — профессором, членом-корреспондентом РАО) 
М. М. Кольцовой, ее воспоминания (Кольцова, 2005) и интервью с ней 
(2005 г.) дали новый ракурс в понимании проживания детьми испытаний Блокады.
Часть этих рисунков была использована в ходе проведения фокус- 
групп (групповых встреч с блокадниками) для обсуждения особенностей индивидуального опыта каждого участника группы. Это чрезвычайно помогло участникам в их воспоминаниях, которыми они 
делились в группе, уйти от накопившихся и сформировавшихся за 
послевоенные годы стереотипов в описании блокадного времени.


ГЛАВА 1.
Психологическое исследование последствий
травмы военного времени у детей,
переживших Блокаду и эвакуацию
«Быть без чувства живой связи с дедами и прадедами – это
значит не иметь себе точек опоры в истории.  А мне хотелось
бы быть в состоянии точно определить себе,  что именно делал
я и где именно находился я в каждый из  исторических
моментов нашей родины и всего мира, —  я, конечно, в лице
своих предков»
о. Павел Флоренский.
Французский психоаналитик Жак Лакан в книге «Функции и поле
речи и языка» пишет: «Бессознательное — это та глава моей истории,
которая содержит белое пятно или ложь: это глава, вымаранная цензурой. Но истина может быть найдена; чаще всего она уже записана в
другом месте». И автор предлагает варианты того, где истина записана:
это тело человека, воспоминания детства (он называет их «архивными
документами»), особенности запаса слов и их употребления, традиции
и легенды (Лакан, 1993, с. 180).
Почему мы заговорили о бессознательном? Дело в том, что, размышляя о скрытых последствиях травмы военного, в том числе, блокадного времени, которая является, несомненно, одной из наиболее
массовых и глубоких травм в истории, нельзя забывать о влиянии
такого бессознательного защитного механизма как вытеснение, которое выражается в невольном забывании событий и фактов, поскольку
для психики человека оказывается невыносимым хранить в сознательной памяти слишком много боли. Автобиографическая память человека организована специфическим образом, поэтому, исследуя травму
военного времени, часто приходится идти по пути реконструкции прошлого опыта человека.


Как и во всех исследованиях подобного рода, участникам предлагалось рассказать о пережитых ими травматичных ситуациях того времени, когда они были молодыми; и, несмотря на очевидную трудность,
испытываемую при рассказе о подобных ситуациях, воспоминания
многих участников были яркими, не только негативными, но и позитивными. Однако первым результатом исследования можно считать
то, что почти половина людей, сначала согласившихся принять участие в нашем исследовании, позже извинялись и отказывались делать
это по причине того, что чувствовали себя неспособными поделиться
эмоциями, связанными с подобными воспоминаниями. Другими словами, даже спустя 65–70 лет после блокады многие блокадники не
могут говорить о том, что они пережили. В этом их опыт схож с опытом узников немецких концентрационных лагерей, для которых «приглушение», подавление травмы часто было единственным выходом.
По словам психиатра Д. Дауб, которая много работала с выжившими в
Холокост, «рассказывающие о травме в определенный момент предпочитают молчание... оно и служит им убежищем, и неволит их. Молчание для них — это и обречение на ссылку, это и дом, и предназначение, и связывающая клятва. Не нарушать молчания — для них скорее
правило, чем исключение» (Daub, 1992, р.58). В случае с людьми, выжившими в Блокаду, политические манипуляции с коллективной памятью блокадников добавили еще один большой слой, покрывающий
молчание. Ряд исследователей, включая Д. Лихачева, считали, что
«правда о блокаде» никогда не будет полной.
Участниками исследования являются: а) блокадники — пожилые
люди, которые в детском или подростковом возрасте находились в
осажденном Ленинграде не менее 6 месяцев и б) эвакуированные из
осажденного города и/или пережившие оккупацию.
 Основным способом подбора первой группы участников были рекомендации самих блокадников, подтверждающие, что потенциальный новый участник исследования действительно проживал в осажденном городе не менее 6 месяцев.
Выборка блокадников состояла из 12 мужчин, 48 женщин (всего 60
человек); в блокаду этим людям было от полугода до 18 лет, двое
родились во время блокады. Группа детей, переживших войну не в
Ленинграде (эвакуированные и находившиеся на оккупированных территориях) была выравнена относительно группы блокадников по объему, возрасту и полу (60 человек, 15 мужчин и 45 женщин, четверо
родились в 1942 году), так что в целом было проинтервьюировано
120 человек 1923–1942 годов рождения, переживших Великую Отечественную войну в детском и подростковом возрасте. Средний возраст
ребенка в первой группе был 8,5 лет, ребенка во второй группе — 6 лет.
Кроме того, были проведены более десятка интервью, не вошедшие в


эти группы, но их тексты и фрагменты также будут представлены в
этой книге.
 Мы берем за отправную точку то, что собранный нами материал
представляет для всех участников исследования некую грань между
известной, но проблематичной исторической реальностью ( неоднократно подвергшейся политическому и общественному контролю и пересмотру) и личной памятью, хранящей реальность и последствия блокады на сознательном и бессознательном уровнях. Важно помнить,
что участники обращались к детскому опыту, к тому, что в детском
сознании часто имеет вид мифов и поэтики. Мы разделяем психоаналитическую идею о том, что детские мифы — это не «выдумки» детей,
а способ решения ребенком его неизбежных противоречий в понимании мира, поэтому они представляют ценный и информативный материал. Во-вторых, ребёнок часто реагирует очень сильно и непосредственно (напрямую) на переживания взрослого значимого человека,
который заботится о нем; ребенок наблюдает и оценивает, как произошедшее отразилось на взрослом, как этот взрослый реагирует на непонятное ребенку событие. Если взрослый боится, например, то не так
важно, знает он об этом страхе (тогда он может пытаться это скрыть от
ребенка) или нет (он не допускает в сознание мысли, что он боится).
Его подавляемый или вытесняемый страх будет проявляться в поведении: в тоне голоса; как он, например, сжимает руку ребенка; естественно или нет он улыбается и т.д. Правильным будет сказать, что
ребенок, переживший блокаду, испытал как минимум две травмы,
каждая из которых часто была чрезмерной: его личная боль и страх за
себя (крайний и постоянный голод и холод, бомбежки и разрушение
вокруг, наглядность смерти и т.д.) и страх за другого, близкого человека (страдания любимых людей становились для ребенка ежедневной
реальностью, а смерть родителей — с высокой степенью вероятности
возможной, в отличие от подобных фантазий и страхов детей, живущих в обычных условиях). Другими словами, часть полученного нами
материала — это воспоминания пожилых людей, затрагивающие особенно значимый период их детства, где осознаваемый материал, подкрепленный сложившимися стереотипами послевоенных лет, соседствует с неосознаваемым, уникальным собственным опытом.
Информация собиралась с помощью полуструктурированного интервью, представляющего собой недирективную беседу с возможностью задавать дополнительные вопросы и прояснять информацию; разговору, состоявшему из свободного потока мыслей, эпизодов жизни
участников, задавалось направление в виде вопросов, но интервьюер
всегда следовал за рассказчиком. Вот почему интервью с одним участником, состоящее из сравнительно небольшого числа вопросов, занимало от 80 минут до 4 часов.


Структурированное интервью отличается от полуструктурированного тем, что в первом случае вопросы задаются в прямой однозначной форме. Результаты структурированных интервью гораздо легче
поддаются математической и статистической обработке, чем результаты полуструктурированной беседы. Однако, мы изначально не ставили задачу сравнения разных групп участников (младших и старших
детей, мальчиков и девочек, эвукаированных и оставшихся в городе и
т.п.), поскольку такая постановка вопроса, хотя и традиционна для
количественного подхода к научному исследованию, не является, на
наш взгляд, адекватной, когда речь идет об индивидуальном страдании тех детей, которыми когда-то были наши участники. Как мы писали не раз, страдание всегда уникально даже в условиях массовой
травмы и оно не поддается полностью количественной оценке. Примерно об этом сказал Осип Мандельштам: «Не сравнивай, живущий
не сравним».
Разделение наших участников на две подгруппы носило временный характер, целесообразный только на первом этапе исследования.
Основной список вопросов касался: а) фактических деталей; б) воспоминаний о довоенном периоде, если он был в) блокадном периоде и
г) нынешних обстоятельств (ценностей, переживаний, планов на будущее и т.д.).
В данном исследовании использовались следующие методики:
1. Полуструктурированное интервью.
2. Шкала стресса (адаптирована М.А. Гулиной, 1996).
3. Шкала общей удовлетворенности жизнью (адаптирована
М.А. Гулиной, 1996).
4. Шкала депрессии Бека (адаптирована М.А. Гулиной, 1998).
1. Полуструктурированное интервью
Записи делались только в письменном виде, поскольку аудиозапись
вызывала у участников очень сильное напряжение. По окончании интервью 10–15 минут отводилось для возможности поделиться чувствами
о самом интервью и восстановить эмоциональный баланс, вернуться из
прошлого в настоящее время. Участникам предлагалась возможность
дополнительно связаться с интервьюером по телефону, если он почувствует необходимость поделиться еще чем-то или уточнить что-либо
уже сказанное. Наиболее частой причиной снова контактировать с интервьюером были яркие детали блокадной жизни или значимые люди,
не упомянутые в разговоре: например, «люди стояли часами в очереди,
прижавшись друг к другу, как одно целое, и качались» (Иванов В.А.,
7 лет в начале войны) или «я ничего не сказал о моей маме: это только
она спасла нас» (Коробов И.Н., 5 лет в начале войны).


Доступ онлайн
400 ₽
В корзину