Художественный перевод и сравнительное литературоведение. XVIII
Покупка
Тематика:
Теория литературы
Издательство:
ФЛИНТА
Отв. ред.:
Жаткин Дмитрий Николаевич
Год издания: 2023
Кол-во страниц: 920
Дополнительно
Вид издания:
Сборник
Уровень образования:
ВО - Магистратура
ISBN: 978-5-9765-5351-4
Артикул: 875714.01.99
Восемнадцатый сборник научных трудов «Художественный перевод и сравнительное литературоведение» включает статьи, посвяшенные истории русских и украинских переводов «Maid of Athens, ere we part» Дж.Г. Байрона, специфике литературно-критического осмысления К.И. Чуковским байроновского творчества. В разделе «Русский Шекспир: неизвестные страницы» помешены уникальные архивные материалы, в частности, неопубликованные статьи и доклады С.Д. Кржижановского; написанные E.J1. Данном комментарии к «Гамлету»; стенограммы обсуждения комической оперы А.А. Шеншина и В.Г. Шершеневича «Близнецы» (по «Двенадцатой ночи» Шекспира) в Союзе советских писателей, Московском театре оперетты и Всероссийском театральном обществе; стенограмма обсуждения выполненного А.Д. Радловой перевода шекспировского «Макбета» на заседании секции драматургов Союза советских писателей; доклады в Шекспировском кабинете ВТО. прочитанные С.Н. Дурылиным, В.А. Филипповым, М.Б. Загорским, Ю.А. Завадским, Н А. Поповым, С.Э. Радловым; введение к несостоявшейся книге Д.М. Дудникова «"Гамлет” Шекспира: сценическая история». Также представлено творчество современных переводчиков А.Ю. Васина, А.А. Грибанова, О Л. Денисовой, Т.Н. Жужгиной-Аллахвердян. М.В. Калинина, О.А. Комкова, А.В. Кроткова, А. Лацинник, И.А. Липеса, О.А. Маркеловой, Е.Д. Фельдмана. В. Штивельман, предложивших новые прочтения произведений Оливера Голдсмита, Роберта Саути, Эмили Дикинсон, Сэмюэла Батлера, Уильяма Швенка Гилберта, Хоакина Миллера, Джорджа Уильяма Расселла, Роберта Фроста, Дилана Томаса, Анатоля Франса, Натана Альтермана и др. Предназначен для лингвистов и литературоведов, может использоваться студентами филологических факультетов в качестве учебного пособия по курсам «Введение в литературоведение», «История русской литературы».
Скопировать запись
Фрагмент текстового слоя документа размещен для индексирующих роботов
ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ ПЕРЕВОД И СРАВНИТЕЛЬНОЕ ЛИТЕРАТУРОВЕДЕНИЕ XVIII Москва Издательство «ФЛИНТА» 2023
УДК 821.161.1.0 ББК 83.03(2=411.2)6 Х98 Редакционная коллегия Д.Н. Жаткин (ответственный редактор), Т.С. Круглова (ответственный секретарь), О.С. Милотаева, А.А. Рябова, В.В. Сердечная Художественный перевод и сравнительное литературоведение. XVIII : сборник научных трудов / отв. ред. Д.Н. Жаткин. – Мîñêâà : ФЛИНТА, 2023. – 920 с. – ISBN 978-5-9765-5351-4. – Òåêñò : ýëåêòðîííûé. Восемнадцатый сборник научных трудов «Художественный перевод и сравнительное литературоведение» включает статьи, посвященные истории русских и украинских переводов «Maid of Athens, ere we part» Дж.Г. Байрона, специфике литературно-критического осмысления К.И. Чуковским байроновского творчества. В разделе «Русский Шекспир: неизвестные страницы» помещены уникальные архивные материалы, в частности, неопубликованные статьи и доклады С.Д. Кржижановского; написанные Е.Л. Ланном комментарии к «Гамлету»; стенограммы обсуждения комической оперы А.А. Шеншина и В.Г. Шершеневича «Близнецы» (по «Двенадцатой ночи» Шекспира) в Союзе советских писателей, Московском театре оперетты и Всероссийском театральном обществе; стенограмма обсуждения выполненного А.Д. Радловой перевода шекспировского «Макбета» на заседании секции драматургов Союза советских писателей; доклады в Шекспировском кабинете ВТО, прочитанные С.Н. Дурылиным, В.А. Филипповым, М.Б. Загорским, Ю.А. Завадским, Н.А. Поповым, С.Э. Радловым; введение к несостоявшейся книге Д.М. Дудникова «“Гамлет” Шекспира: сценическая история». Также представлено творчество современных переводчиков А.Ю. Васина, А.А. Грибанова, О.Л. Денисовой, Т.Н. Жужгиной-Аллахвердян, М.В. Калинина, О.А. Комкова, А.В. Кроткова, А. Лацинник, И.А. Липеса, О.А. Маркеловой, Е.Д. Фельдмана, В. Штивельман, предложивших новые прочтения произведений Оливера Голдсмита, Роберта Саути, Эмили Дикинсон, Сэмюэла Батлера, Уильяма Швенка Гилберта, Хоакина Миллера, Джорджа Уильяма Расселла, Роберта Фроста, Дилана Томаса, Анатоля Франса, Натана Альтермана и др. Предназначен для лингвистов и литературоведов, может использоваться студентами филологических факультетов в качестве учебного пособия по курсам «Введение в литературоведение», «История русской литературы». УДК 821.161.1.0 ББК 83.03(2=411.2)6 © Коллектив авторов, 2023 © Èçäàòåëüñòâî «ÔËÈÍÒÀ», 2023 Х98 ISBN 978-5-9765-5351-4
«АФИНСКАЯ ДЕВА», ОБЛЕЧЕННАЯ В СЛАВЯНСКОЕ СЛОВО (К ИСТОРИИ РУССКИХ И УКРАИНСКИХ ПЕРЕВОДОВ «MAID OF ATHENS, ERE WE PART» ДЖ.Г. БАЙРОНА) О.В. Матвиенко Из красавиц, воспетых легендарным английским романтиком Дж.Г. Байроном, можно составить целую галерею. Первая любовь поэта – Мэри Чаворт, его будущая супруга Аннабелла Мильбэнк, сестра по крови и духу Августа Байрон, леди Каролина Лэм… Многие обозначены только именем, часто условным (Мэрион, Джульетта, Лесбия). Но адресат его стихотворения «Maid of Athens, ere we part» (1810 г., опубликовано в 1812 г.) хорошо известен. История знакомства Байрона с юной гречанкой давно и основательно изучена, о чем свидетельствует, например, монография «Афинская дева Байрона: ее семья и окружение» [1]. Стихотворение посвящено Терезе Макри (Макрис), старшей из трех дочерей вдовы бывшего английского вице-консула Теодоры Макри, в афинском доме которой в 1809–1810-х гг. довелось останавливаться Байрону и его приятелю Джону Хобхаузу. Сам поэт в письме к другу Генри Друри шутя признавался, что без памяти влюблен во всех трех сестер Макри – Терезу, Мариану и Каттинку. На момент встречи в 1810 г. Терезе было всего 12 лет (она родилась в 1797 г., по другим данным в 1895-м) – меньше, чем шекспировской Джульетте. Но их с поэтом жизненные пути разошлись, они больше не увиделись. Тереза вышла замуж за англичанина, прожила долгую жизнь и умерла в бедности в Афинах в 1875 г. Сохранилась ее фотография в преклонном возрасте. Увы, от юной свежести в Терезе не осталось и следа – перед нами почтенная дама с тяжелым, отстраненным взглядом, в традиционном темном платье, какое носили замужние гречанки. В ней трудно узнать байроновскую музу. Но читатель имеет дело не с биографической реальностью, а с художественной. Это один из удачных образцов байроновской любовной лирики, написанный, как выразился бы Пушкин,
в «уездной барышни альбом» – конечно, с поправкой на Европу. Сквозная комплиментарность текста реализована в любовной клятве лирического героя. Пылкий и красноречивый, он клянется красотой своей возлюбленной: свободно струящимися локонами (by those tresses unconfined), трепетными, как у лани, глазами (by those wild eyes like the roe), бахромой ресниц (by those lids whose jetty fringe / Kiss thy soft cheeks’ blooming tinge) и др. Анафорическое by повторяется в тексте семь раз. В портрете красавицы-гречанки, предваряющей героинь Oriental tales, нет индивидуальных черт. Здесь всё подчинено поэтической условности: газельи глаза с густыми ресницами, развевающиеся локоны, румянец на щеках, тонкий стан (that zone-encircled waist). В клишированном образе, набросанном вдохновенным байроновским пером, отчетливо звучит намек на желанное сближение: влюбленному герою хотелось бы играть локонами девушки, как эгейский ветерок, касаться ее щек, как смоляные ресницы, обнять стройный схваченный поясом стан (и, возможно, развязать этот пояс). При этом любовное нетерпение, едва скрываемая страсть оказываются неожиданно, но органически сопряжены с гражданскими мотивами. (Напомним, что поэт и его лирическое я у Байрона почти сливаются). Герой устремляется в Стамбул, однако сердце его навеки принадлежит Афинам (Греции): это не только родина возлюбленной, но и страна, освобождению которой герой посвящает всего себя. Яркий экзотический акцент стихотворения – эпифора в каждой строфе, звучащая на родном для девушки новогреческом языке. Байрон снабдил эту иноязычную вставку примечанием: «Новогреческое выражение любви. Если я переведу его, то обижу тем мужчин, которые могут принять это за недоверие к их способности перевести приведенную фразу самим, а если не переведу, то обижу дам. Боясь недоразумения со стороны последних, я решаюсь дать перевод, прося извинения у ученых. Зоэ му, зас агапо значит: “Жизнь моя, люблю тебя!”, что звучит очень мило на всех языках. Фраза эта теперь так же часто употребляется в Греции, как употреблялись ее первые два слова римлянками, эротические выражения которых перешли к грекам». И новогреческий рефрен, и «закольцованность» текста, который начинается и завершается обращением к афинской деве, – приемы, заимствованные из фольклора и сближающие стихотворение с народной меликой. Неудивительно, что оно привлекло внимание ряда композиторов, включая Шарля Гуно, Уильяма Горсли, Генри Робинсона Аллена.
О.В. Матвиенко Хотя XIX век в русской культуре ознаменован модой на Байрона, «Афинянка» несколько обойдена вниманием переводчиков. Но первой попыткой русского перевода закономерно оказался романс «Афинской девушке» на слова В. Яковлева и музыку А. Дерфельда в 1849 г. К настоящему времени сохранилось только упоминание о нем, само же нотное издание не обнаружено. Второй русский перевод «Афинянки» написан Н.Ф. Щербиной (1821–1869). Николай Федорович Щербина, одаренный русский поэт, сатирик, переводчик, был уроженцем Области Войска Донского (место рождения – деревня Грузко-Еланчинская близ Таганрога), в его жилах текла украинская и греческая кровь. Будучи в родстве по матери с пелопонесскими греками, Н. Щербина с детских лет свободно владел языком предков и читал «Илиаду» в подлиннике. Его собственный поэтический талант реализовался в поэме «Сафо», драме «Ксанфо». В 1850 г. Щербина издал в Одессе книгу «Греческие стихотворения» и в целом остался в истории русской словесности как «автор мастерских антологических стихотворений из древнегреческой жизни» [2]. Итак, обращение Щербины-переводчика к лирике Байрона, столь же беззаветно влюбленного в Грецию, было предопределено. Щербиновский перевод напечатан в журнале «Отечественные записки» за 1851-й г., № 3, с посвящением Льву Ивановичу Арнольди (1822–1860) – собрату по перу, небесталанной, хотя и малопримечательной фигуре в истории русской культуры. Оригинальная версификация не представляет для переводчика особых сложностей. Подлинник заключен в четыре строфы, по шесть строк в каждой. Размер – четырехстопный хорей с его бодрым звучанием, рифмовка попарная, клаузулы – исключительно мужские, что обусловлено и моносиллабизмом английского языка, и выраженно мужским, энергичным характером стихотворения. Н.Ф. Щербина соблюдает заданный размер, везде ставя мужские окончания. Надо признать, явление нечастое в русской переводческой практике XIX в., не слишком щепетильной относительно оригинальной метрики. Правда, у Щербины каждая из четырех строф удлинилась на целых две строки – с 6 до 8, что привело к неровности слога. Новогреческое обращение «жизнь моя» Щербина переводит русским личным именем Зоя, в переводе с греческого означающим жизнь. В тексте встречаются выразительные, западающие в память фразы: Зоя милая, прощай! / Я иду в далекий край… / <…> / Роза Аттики, прости, / Ворочусь я, не грусти, / В Истамболе буду я: / Будет
здесь душа моя и др. Лексическая архаика и поэтизмы перевода (принятое в XIX в. название Стамбула-Константинополя – Истанбул, слова лелеял, отрадно) отвечают высокому слогу подлинника – поэтизмам maid (дева), cease (прекратить), устаревшим, книжным словам ere (прежде чем), vow (обет), tress (распущенные волосы, локоны), местоимениям-архаизмам thee, thy. Вместе с тем переводчик впускает в свой текст и задушевное просторечие (ворочусь, век в значении вечно). Но когда нужно заполнить «лишние» строки, из-под щербиновского пера выходят романсовые банальности, даже пошлости, что вызывает неловкое чувство и заметно портит общее впечатление: Нет, возьми всего меня, / И за губки, и за всё, / За румянец на щеках, / За цветочки на грудях. Усугубляют это впечатление школярские грамматические рифмы колыхал – целовал, говорят – молчат, щеках – грудях, назойливый троекратный глагол быть в трех строках заключительной строфы: В Истамболе буду я: / Будет здесь душа моя, / Где отрадно быть с тобой. Такие переводы справедливо критиковал Г. Шенгели: «<…> представим стихотворное обращение к любимой женщине, полное нежных слов; переводчик бережно воспроизведет все “глазки”, “губки”, “томные взоры”, – и получится писарской романс, ибо у слов есть не только значение, но и колорит, в разных языках не тождественный <…>» [3]. По мнению мастера, такие превратно понятые точность и стилевая верность неизбежно ведут к «стерилизации» перевода. Справедливости ради отметим, что отчасти стереотипен и сам первоисточник. И одна из задач переводчика в подобном случае – сделать так, чтобы иностранный читатель обратил внимание на другое – неистовый дух лирического героя, его неукротимый нрав, на вольное дыхание байроновской поэзии. Но для этого необходима конгениальность, хоть мало-мальская соразмерность фигур великого поэта и его русского толкователя. Конечно, масштаб личностей Байрона и Щербины несопоставим. Эта диспропорция не бросается в глаза в следующем переводе. Его создатель – Л.А. Мей (1822–1862), русский поэт, прозаик, драматург, переводчик-полиглот. Лев Александрович Мей прославился переводами с древнегреческого (Анакреонт, Феокрит), немецкого (Гете, Шиллер, Гейне), французского (Шенье, Гюго, Беранже), польского (Мицкевич), украинского (Шевченко) и мн. др. Из Байрона Мей, кроме данного стихотворения, перевел несколько фрагментов «Паломничества Чайльд-Гарольда».
О.В. Матвиенко Стихотворение «Афинской девушке» написано умелой, уверенной рукой мастера. Достоинства этого перевода проступают отчетливее, если сравнить его с предшествующим. В описании девичьей красоты, там, где его предшественник выстраивает однообразные ряды параллельных и контрастных конструкций в фольклорном ключе, Л.А. Мей демонстрирует гибкий, прихотливый книжный синтаксис – это впоследствии станет приметой Петербургской переводческой школы, к которой он принадлежал. Мей счастливо избегает романсовых пошлостей, затертых поэтических штампов. Придирчивый взгляд не обнаружит в тексте и грамматических рифм. И хотя найти полнозвучные рифмы к греческому рефрену Мею не удалось, всё же он продвинулся в решении вопроса намного дальше Щербины. Там, где у последнего c глаголом агапó зарифмованы случайные, мало подходящие слова всё – тобой – любовь (очень приблизительные рифмы на грани их утраты), Мей предлагает пусть и бедные, но рифмы: его – чело – жгло – него. Это промежуточное, компромиссное решение, поскольку для английского слуха рифмы вроде go – roe – woe – no полноценные, а для славянского – и русского в том числе – они звучат блёкло, невыразительно. Перевод Мея отмечен и глубинной музыкальностью; недаром его лирику и переводы положили на музыку многие русские композиторы, в т. ч. П.И. Чайковский. Мею удалось смягчить хореический ритм, который у Щербины получился бодро-маршевым за счет множества коротких русских слов: Мей прибегает к более длинным русским словам, и тот же четырехстопный хорей звучит в его исполнении мягче, плавнее. Именно перевод Л.А. Мея воспроизводился во многочисленных изданиях Байрона в советскую эпоху. Не потому, что это безупречный перевод, а потому, что лучший из немногих имеющихся. Есть в истории русского Байрона запланированный, но полностью не реализованный проект. В конце 1903 г. проф. С.А. Венгеров предложил поэту-символисту В.Я. Брюсову (1873–1924) принять участие в переводах для полного собрания сочинений Байрона в трех томах. 21 декабря 1903 г. Брюсов в ответном письме, оговаривая себе свободу в выборе текстов, просил уступить ему ряд стихотворений, среди которых значатся «Стихи к афинской девушке», и признавался: «их я переводил бы с любовью, а при отсутствии их всех – я боюсь – перевод обратится для меня в скучную, ремесленную работу, в исполнение принятого на себя обязательства» [цит. по: 4].
Остается только сожалеть, что русская байрониана недосчиталась задуманного Брюсовым текста. Несколько лет назад широкой аудитории наконец стал доступен том байроновской лирики в переводах Г.А. Шенгели (1894–1956). Георгий Аркадьевич Шенгели известен как поэт, переводчик, критик, стиховед. В его активе множество переводов восточных (Махтумкули, Лахути) и западноевропейских поэтов (Гюго, Эредиа, Верлен, Верхарн, Гейне и др.). Проекту «весь Байрон» принадлежит почетное первенство: общий объем переведенного Шенгели – около 63 000 строк. Г.А. Шенгели традиционно причисляют к сторонникам буквализма, к «формальной школе» в советском художественном переводе. Формалистов часто – причем не всегда справедливо – критиковали за излишнее внимание к формальной организации текста. Однако именно блестящая техника стихосложения оказалась сильной стороной формализма. Посмотрим, как это проявилось в шенгелиевском переводе. Проблему компактности английского при разреженности русского Шенгели разрешает, среди прочего, тщательным подбором коротких русских слов: ну, всё ж, верь, щёк, смоль, ком кос, глаз тьму, губ, стан, зов, так и др. Афинянка – единственное «длинное» слово в тексте, где преобладает лексика в 2–3 слога. Технически текст добротно выстроен, речь героя течет плавно, без запинок. Ни на йоту не отступает Шенгели от технического задания: соблюдены строфика исходника, система рифмовки, мужские окончания. Наконец-то разрешилась проблема с подбором достойных рифм к рефрену. Поменяв в нем местами обращение и любовное признание (зос агапо, зоэ му), Шенгели без усилий придумывает звонкие рифмы: моему – тьму – одному – возьму. Казалось бы, всё сохранено: свобода фразы, энергия ритма, звуковая ткань. Но нельзя не уловить, что шенгелиевский текст умело сделан, «сконструирован», а не рожден порывом влюбленного сердца. И в этом конструкте проступают смысловые шероховатости. Понимать ли оборот кос небрежный ком как намек на то, что у прелестной афинянки не расчесаны волосы? Тьма в газельих глазах скорее таит угрозу, чем притягивает. Эротические подробности горячих губ дурман и игра любовных снов недвусмысленно указывают на физическое сближение героев, невозможное в силу строгих патриархальных традиций греческого дома. От выражения условный зов цветов веет эмоциональным холодком. А проникновенную в оригинале просьбу героя Шенгели уснащает
О.В. Матвиенко словами-«подпорками», семантическими «пустышками», делая ее малоубедительной – герой словно ведет мелочный торг за свое сердце с юной гречанкой: «Сердце всё ж мое отдай, / Иль навеки сохрани, / Но покой хотя б верни». Байроновский герой клянется красотой избранницы – шенгелиевскому же сначала нужно увидеть ее красоту, чтобы произнести заветные слова. Отсюда и рассудочное обещание: «Страсть к тебе с собой возьму» – там, где байроновский герой с жаром уверяет, что его сердце и душа остаются в Афинах. Поэтому герою Шенгели приходится просить: «Верь признанью моему» – там, где у Байрона достаточно всего лишь выслушать героя перед отъездом (“Hear my vow before I go”) – ведь не поверить его страстной клятве невозможно. Так «головная» природа, искусственность перевода мешают проявиться сути подлинника. Перевод Евгения Виноградова – единственный любительский среди представленных. По сравнению с остальными это явный шаг назад. Версификация кардинально отличается от изначальной: вместо четырехстопного хорея – пятистопный, замедляющий стиховой ритм. Вместо мужских клаузул – чередование мужских и женских. Вместо попарной рифмовки – перекрестная, рифма с рефреном приблизительная или вообще отсутствует (верни – остальным). Окказиональные удачные рифмы косы – россыпь, должен – всё же по своей природе приблизительные, не характерные для поэзии ХІХ века, они осовременивают перевод. Чувственные желания героя у Виноградова озвучены напрямую, без недомолвок: косы у героини распущены, герой жаждет ее поцелуя (За уста твои, чьих жажду вкуса), мечтает развязать девичий пояс (И за талию твою без поясов), язык цветов превращается в дурманящий запах соблазна (За цветочный аромат искуса). И эта внятная, четкая дикция перевода несколько компенсирует его ритмическую вязкость. В общем и целом, Виноградов проигрывает и Мею, и Шенгели. Украинская байрониана добавляет к нашему перечню еще несколько текстов и фамилий. Так, одним из первых к «Афинянке» обратился соратник Т.Г. Шевченко по Кирилло-Мефодиевскому братству А.А. Навроцкий (1823–1892) [5]. Александр Александрович Навроцкий – украинский поэт, прозаик и переводчик, оставивший после себя множество переводов и переложений: Библии, Гомера, Мильтона, Оссиана, Шелли, Гете, Лессинга, Гейне, Мицкевича, русских авторов. Из Байрона Навроцкий перевел драматические поэмы и мистерии – «Небо і землю», «Каїна», «Манфреда», «Паризину», а также малую лирику. К сожалению,
при жизни он почти не печатался, и львиная доля его переводов осталась в рукописях. В рукописном наследии Навроцкого, хранящемся в Институте литературы им. Т.Г. Шевченко в Киеве, автор диссертации об украинской байрониане Д. Кузык обнаружил автографы восьми стихотворений, среди которых и «Maid of Athens, ere we part» [6, с. 9]. Хотя сам текст недоступен для анализа, по зачину «Вродлива дівчино, тебе покидаю» можно с уверенностью сказать, что это вольное переложение оригинала (украинское название подобного жанра – переспів) во вкусе ХІХ столетия. Второй украинский перевод написан известным историком, востоковедом, писателем и переводчиком-полиглотом А.Е. Крымским (1871–1942). Он включен в главную книгу всей жизни Крымского – сборник «Пальмове гілля» («Пальмовые ветки», 1901–1922/23 гг.). Перевод напечатан без отсылки к Байрону, в экзотическом окружении переводов из восточной любовной лирики. Простое сличение текстов показывает, что Агатангел Крымский, возможно, был знаком с первыми русскими переводами стихотворения: зачин «Доки я не кинув край, / Серце ти мені віддай» у него по лексике и рифме перекликается со второй строкой русского перевода Щербины: «Я иду в далекий край...» (ср. также у Шенгели: «Сердце всё ж мое отдай…»). Слог перевода сумбурен и неуклюж; лирический герой Крымского говорит отрывистыми, рваными фразами-«коротышками», как будто постоянно задыхаясь: Ні! вже сталося твоїм, – Їду!...знай же ось про що: Розлюбити б! – ні за що! Красоту любимой он возвеличивает серией однотипных косноязычных восклицаний-«обрубков»: «ті уста! той поясок! / Той німий язик квіток! / І моє кохання те <…>». В упрек Крымскомупереводчику можно поставить и явный русизм – язик вместо мова, и смещенное ударение зовсíм, и бедные рифмы що – агапо, дівча – зла, либо рифмы чересчур приблизительные (шовк – квіток), а также редуцированные формы местоимений, глаголов и разнобой в формах прилагательных («ВільнА, легкаЯ коса, / Що вітрець ї (її) колиса(Є)»). Слух режут откровенно несуразные, «топорные» выражения: если резвые очи красавицы можно себе представить, то насколько странно выглядят ресницы-шелк, свисающие вниз к щекам-цветам (sic!).