Изобретение Михаила Ломоносова. Русский национальный миф
Покупка
Тематика:
История России до XIX в.
Издательство:
БиблиоРоссика
Автор:
Уситало Стивен А.
Перевод:
Тарасов М.
Год издания: 2023
Кол-во страниц: 300
Дополнительно
Вид издания:
Монография
Уровень образования:
Дополнительное профессиональное образование
ISBN: 978-5-907532-99-1
Артикул: 874716.01.99
В этой книге Стивен Уситало рассматривает эволюцию восприятия Ломоносова с середины XVIII века до последних лет советского периода. Стремясь доказать соотечественникам и государству первоочередную роль науки в процессе национальной модернизации, многие российские деятели науки и искусства использовали идеализированный образ ученого и поэта — и тем самым способствовали возникновению «ломоносовского мифа». Уситало отмечает, что границы между советским и более ранним мифом о Ломоносове практически не было: основные его элементы сформировались еще в XVIII‒XIX вв., и чем дальше он развивался, тем больше возникало преувеличений.
Скопировать запись
Фрагмент текстового слоя документа размещен для индексирующих роботов
Academic Studies Press Boston Th e Invention of Mikhail Lomonosov A Russian National Myth Steven A. Usitalo
Academic Studies Press Библиороссика Бостон / Санкт-Петербург Изобретение Михаила Ломоносова Русский национальный миф Стивен А. Уситало
УДК 929
ББК 63.3(2)5
У74
Перевод с английского Михаила Тарасова
Серийное оформление и оформление обложки Ивана Граве
Уситало, Стивен А.
У74
Изобретение Михаила Ломоносова. Русский национальный миф / Стивен А. Уситало ; [пер. с англ. М. Тарасова]. —
СПб.: Academic Studies Press / Библиороссика, 2023. — 300 с. —
(Серия «Современная западная русистика» = «Contemporary
Western Rusistika»).
ISBN 979-8-887193-67-0 (Academic Studies Press)
ISBN 978-5-907532-99-1 (Библиороссика)
В этой книге Стивен Уситало рассматривает эволюцию восприятия Ломоносова с середины XVIII века до последних лет советского периода. Стремясь доказать соотечественникам и государству первоочередную роль науки в процессе
национальной модернизации, многие российские деятели науки и искусства использовали идеализированный образ ученого и поэта — и тем самым способствовали возникновению «ломоносовского мифа». Уситало отмечает, что границы
между советским и более ранним мифом о Ломоносове практически не было: основные его элементы сформировались еще в XVIII‒XIX вв., и чем дальше он развивался, тем больше возникало преувеличений.
УДК 929
ББК 63.3(2)5
© Steven A. Usitalo, text, 2013
© М. Тарасов, перевод с английского, 2023
© Academic Studies Press, 2023
© Оформление и макет.
ООО «Библиороссика», 2023
ISBN 979-8-887193-67-0
ISBN 978-5-907532-99-1
Посвящается Маргарите
Благодарности Работа над этой книгой продолжалась несколько лет, поэтому мне особенно приятно наконец выразить свою признательность друзьям, коллегам и организациям, которые мне помогали. П. Остин, К. Ботерблум, Р. Коллис, Д. Кракрафт, Д. Дельбурго, С. Диксон, покойный И. З. Серман, М. Свобода, покойный В. М. Живов и Э. Зицер читали отрывки из этой работы в основном на самых ранних стадиях. Их комментарии были как критическими, так и поддерживающими. Я благодарен любезному персоналу Библиотеки Маккленнана в Университете Макгилла, библиотеки Российской академии наук и Российской национальной библиотеки в Санкт-Петербурге (мне бы хотелось выразить особую благодарность Б. А. Градовой из последнего учреждения). На протяжении многих лет меня поддерживали Университет Макгилла, Северный государственный университет, Американский совет преподавателей русского языка и Программа Фулбрайта. Благодаря их щедрости я смог провести много времени (возможно, даже слишком много) в Санкт-Петербурге. Мой хороший друг и бывший коллега из Университета Макгилла И. Рашид впервые прочитал эту работу, когда она только начинала свою жизнь как диссертация. Он продолжал читать и критиковать ее на протяжении многих лет. Его дружеские советы и поддержка остаются для меня одними из самых теплых воспоминаний о времени, проведенном в Университете Макгилла. Д. Вейдлингер терпеливо выслушал множество докладов, основанных на этой работе, на различных конференциях, он всегда был откровенен и поддерживал меня. К. Леки, К. А. Осповат и Й. Клейн читали последние версии этого издания — я в дол
гу перед ними за их проницательные суждения. Б. Уизенхант, мой старый друг из Санкт-Петербурга и Чикаго, читал множество версий моей рукописи и предложил то, что всегда бывает самым полезным: поддержку. Никто не потратил столько времени на чтение моих попыток связать жизнь М. В. Ломоносова в единое целое. Бен, спасибо тебе! Эффективнее всего меня поддержал Г. Маркер — будучи редактором серии в «Academic Studies Press», он заказал мне эту рукопись. Его проницательность и внимательность к моей работе значительно улучшили конечный продукт. Ш. Ведол была идеальным редактором. Она не просто сопровождала рукопись до публикации, но и с готовностью отвечала на все мои вопросы и откликалась на опасения. Спасибо Игорю Немировскому за то, что он поддержал публикацию «Изобретения Михаила Ломоносова». В аспирантуре мне посчастливилось учиться у В. Босса. Он был не просто ободряющим советчиком, а позже другом; благодаря ему я обрел непреходящий интерес к русской культуре XVIII века. Наши беседы в Музее Ломоносова были незабываемыми. Я не мог бы и мечтать о более интересном и эрудированном учителе. Мой покойный отец Арнольд и моя мать Сейя всегда давали мне то, что ожидается от родителей: безусловную любовь и безопасность. У меня нет слов — или почти нет, — когда я думаю о своей жене Маргарите и дочери Изабелле. Достаточно сказать, что я глубоко счастлив, а иногда и удивлен, что они обе есть в моей жизни. Что ж, Маргарита, теперь, когда Ломоносов исчез из нашей жизни, мы отправляемся в наше следующее удивительное путешествие. Версии введения и часть текста были опубликованы ранее. Я благодарю издателей за разрешение частично перепечатать следующее: Russia’s ‘First’ Scientist: Th e Self-Fashioning of Mikhail Lomonosov // Steven A. Usitalo and William Benton Whisenhunt, eds. Russian and Soviet History: From the Time of Troubles to the Collapse of the Soviet Union. Rowman & Littlefi eld, 2008; и: Lomonosov: Patronage and Reputation at the St. Petersburg Academy of Sciences // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. 2011. Vol. 59. № 2. P. 217–239.
Введение Вот уже более 200 лет эрудит XVIII века М. В. Ломоносов (1711–1765) прославляется в русской культуре как «отец» русской науки, литературы и, в более широком смысле, образования1. Общие контуры биографии Ломоносова хорошо известны в его собственной стране. Каждое поколение советских и российских школьников, пусть и не по своей воле, знало наизусть легендарные истории о сыне рыбака с далекой северной окраины Российской империи (он родился в деревне близ Архангельска, недалеко от Белого моря). Кульминацией неутомимой жажды знаний Ломоносова стали годы его плодотворной работы в Санкт-Петербургской Академии наук. Задуманная еще Петром Великим, 1 В то время как истоки идеи, что Ломоносов является отцом или основателем русской науки и реформатором русского литературного языка, лежат в XVlll веке, рождению мифа о Ломоносове, как и многому другому, относящемуся к изучению культурных событий Российской империи XVIII и XIX веков, мы обязаны общественному деятелю и литературному критику XIX века В. Г. Белинскому. Именно он, по-видимому, придал более четкий, хотя и кажущийся теперь шаблонным, импульс уже существующим убеждениям. Белинский много ссылался на Ломоносова в своих произведениях, и его высказывания, всегда сделанные авторитетным тоном, обычно принимали вид афоризмов. Для Белинского «Ломоносов был не только поэтом, оратором и литератором, но и великим ученым», человеком, который глубоко изменил жизнь своих соотечественников, привнеся в Россию науки и образование (цитата взята из рецензии 1836 года на двухтомный исторический роман К. А. Полевого о Ломоносове [Белинский 1953–1955, 2: 189]). Он также писал, что Ломоносов, будучи безоговорочно блестящим в своих способностях, является «отцом русского слова и русской учености» (цитата взята из краткой критической статьи, написанной Белинским в 1844 году [Белинский 1953–1955, 8: 359]).
она и по сей день остается основным научным и культурным учреждением России. Выдающийся физик, химик (в Академии наук он занимал кафедру химии), поэт, историк, лингвист, географ, художник и не только, он является самым знаменитым действующим лицом русского Просвещения2. Дискуссии не только о природе, но и о самой концепции русского Просвещения в советский период часто имели идеологическую окраску. В связи с усиленным ростом русского национализма в 1940–1950-е годы многие ученые начали настаивать на том, что Просвещение в Российской империи имело ярко выраженные локальные особенности, в основании которых находился абсолютный материализм. Однако даже наиболее экстремальные из этих политических и социальных характеристик русского Просвещения никогда не были ни общепризнанными, ни даже четко сформулированными. Одновременно с этим регулярно появлялись глубоко проработанные исследования и монографии, посвященные связям русской культуры и литературы XVIII века с идеями западноевропейских мыслителей эпохи Просвещения3. Акцент в исследованиях делался почти исключительно на связях с Западом. Тот факт, что Российская империя могла просто испытывать культурное влияние французских, немецких или английских идей Просвещения без какого-либо предполагаемого ответного влияния на «европейскую культуру», по крайней мере формально, долгое время отвергался. 2 Пагубное влияние П. Н. Беркова, который долгое время возглавлял Группу по изучению русской литературы XVIII века в Институте русской литературы (Пушкинский Дом), подчеркивается Д. М. Гриффитсом в [Griffi ths 1982]. Тезис о том, что идея русского Просвещения была в значительной степени сформулирована отдельными учеными из СССР и ГДР, предлагает и М. Д. Окенфусс [Okenfuss 1995: 223–230]. 3 Чрезвычайно полезным справочником является серия «XVIII век» [XVIII век 1935–2011]. Состоящая на данный момент из 26 томов, она, несмотря на претензии некоторых ее авторов относительно расцвета и оригинальности русской культуры XVIII века, представляет собой превосходный обзор русской интеллектуальной жизни и русского Просвещения.
Введение Если Российская империя подверглась воздействию идей Просвещения, то в ней должны были появиться и свои просветители [Griffi ths 1982: 317]. Ломоносов, «первый русский ученый», был явным кандидатом на канонизацию в качестве «великого сына русского народа». В конце концов, его скромное недворянское происхождение удивительно гармонировало с квазимарксистскими принципами, которым были вынуждены следовать многие советские историки и литературоведы в исследованиях XVIII века. Контраст между достижениями Ломоносова и его крестьянским происхождением производил не меньшее впечатление и на писателей XVIII и XIX веков. Становление молодого ученого вопреки всевозможным социальным и экономическим ограничениям стало центральной идеей в благоговейных текстах о его жизни. Причины и цели выстраивания этого нарратива будут рассмотрены далее. Как часто это было характерно для натурфилософа XVIII века, сфера интересов и деятельности Ломоносова была разнообразной. Помимо диссертаций по химии, физике, металлургии, горному делу, геологии, астрономии и управлению наукой в России4, он написал несколько литературных и лингвистических трактатов, в том числе руководство по риторике, составил «Российскую грамматику», а также предложил ряд реформ русского стихосложения. Ломоносова также помнят как одного из самых выдающихся поэтов России, менее выдающегося драматурга и автора некогда 4 Большинство работ Ломоносова были посвящены натурфилософии в широком смысле этого слова. См. последнюю и, возможно, окончательную версию его собрания сочинений: [Ломоносов 1950–1983], особенно т. 1–5; в дополнение к этому т. 9–11 содержат обширную официальную документацию и переписку, связанную с его научной работой. Примечания к отдельным работам серии раскрывают данные предыдущих публикаций. Г. З. Кунцевич, составивший [Кунцевич 1918], указывает несколько выпущенных прежде изданий собрания сочинений Ломоносова. Публикации Ломоносова на русском языке XVIII века см. в [Сводный каталог 1962–1975], в особенности т. 2, с. 162–177.
широко распространенных исторических произведений. Некоторое время он руководил гимназией и университетом Академии наук, возглавлял ее географический отдел, помогал наладить издательскую деятельность Академии. Он также основал первую в России химическую лабораторию, содействовал созданию Московского университета, открыл фабрику по производству стекла, приложил множество усилий для развития мозаичного искусства в России и работал над созданием научных приборов, из которых, возможно, наиболее примечательны те, что были предназначены для отечественной навигации. Ломоносова повсеместно превозносят в России как человека, чей вклад в науку5 — которым незаслуженно пренебрегают за пределами России — не бледнеет по сравнению с достижениями таких научных, культурных и в конечном счете национальных героев, как Ньютон, Коперник, Галилей и Франклин. Аналогии с Ньютоном и Франклином особенно тесно вписаны в посвященную Ломоносову историографию и красноречиво подчеркивают высокий статус, присвоенный ему в российском культурном дискурсе. Но, в отличие от случаев с вышеупомянутыми «корифеями науки», ему не приписывают никаких достоверных открытий или разрушающих предшествующую парадигму прозрений. Российские ученые приложили немало усилий, чтобы исправить этот очевидный недостаток, и их деятельность по широкому распространению представлений о том, что плодотворные научные рассуждения Ломоносова демонстрируют глубокую ориги5 Автор указывает, что перевод русского слова «наука» на английский язык вызывает трудности. Оно часто переводится как «science», но имеет более широкое значение, чем его английский эквивалент. Его лучше сравнивать с немецким словом «Wissenschaft », которое означает общее стремление к знаниям, не ограничиваясь натурфилософией. Различие между «science» и более обширно понимаемой «наукой» станет ясным при последующем рассмотрении вопроса. Употребление слова «science» в связи с Ломоносовым или любым другим химиком, физиком, астрономом, математиком и т. д. эпохи раннего Нового времени как ученого, конечно, является анахронизмом (сам термин широко не использовался до первых десятилетий XIX века), но оно является общепринятым и позволяет избежать семантической путаницы.