Англия времен романтизма и Китай времен республики. Литературный диалог Запада и Востока
Покупка
Тематика:
Литературная критика
Издательство:
БиблиоРоссика
Автор:
Сунь Эмили
Перевод:
Батыгин К.
Год издания: 2023
Кол-во страниц: 267
Возрастное ограничение: 12+
Дополнительно
Вид издания:
Монография
Уровень образования:
Дополнительное профессиональное образование
ISBN: 978-5-907532-94-6
Артикул: 856115.02.99
Что общего у Перси Биши Шелли и Лу Синя, Джейн Остин и Эйлин Чанг? В книге Эмили Сунь сравниваются произведения разных континентов и эпох, объединенные тем не менее общей дискурсивной рамкой «мировой литературы». Эта рамка связывала, формировала и реорганизовывала локальные особенности литератур Китая ХХ века и Англии ХIХ века и обеспечивала условия для диалога между культурой восточной и западной.
Скопировать запись
Фрагмент текстового слоя документа размещен для индексирующих роботов
Fordham University Press New York On the Horizon of World Literature Forms of Modernity in Romantic England and Republican China Emily Sun
Academic Studies Press Библиороссика Бостон / Санкт-Петербург Англия времен романтизма и Китай времен республики Литературный диалог Запада и Востока Эмили Сунь
УДК 316.722+821.581+821.11
ББК 83.3(4)52+ 83.3(5Кит)
С89
Перевод с английского Кирилла Батыгина
Серийное оформление и оформление обложки Ивана Граве
Фото Эмили Сунь — © Jonathan C. Hyman
Сунь, Эмили.
С89
Англия времен романтизма и Китай времен республики:
литературный диалог Запада и Востока / Эмили Сунь ; [пер.
с англ. К. Батыгина]. — СПб.: Academic Studies Press / Библиороссика, 2023. — 268 с. — (Серия «Современное востоковедение» = «Contemporary Eastern Studies»).
ISBN 979-8-887193-45-8 (Academic Studies Press)
ISBN 978-5-907532-94-6 (Библиороссика)
Что общего у Перси Биши Шелли и Лу Синя, Джейн Остин и Эйлин Чанг?
В книге Эмили Сунь сравниваются произведения разных континентов и эпох, объединенные тем не менее общей дискурсивной рамкой «мировой литературы». Эта
рамка связывала, формировала и реорганизовывала локальные особенности литератур Китая ХХ века и Англии ХIХ века и обеспечивала условия для диалога между
культурой восточной и западной.
УДК 316.722+821.581+821.11
ББК 83.3(4)52+ 83.3(5Кит)
© Emily Sun, text, 2021
© Fordham University Press, 2021
© К. Батыгин, перевод с английского, 2023
© Academic Studies Press, 2023
© Оформление и макет.
ООО «Библиороссика», 2023
ISBN 979-8-887193-45-8
ISBN 978-5-907532-94-6
Посвящается Клею и моей бабушке Алисе Цай Юй, двум непревзойденным слушателям
Впоиске современности на подступах кмировой литературе Легенда гласит, что Иоганн Вольфганг фон Гёте ввел в обращение термин Weltliteratur — «мировая литература» — одним зимним вечером 1827 года, во время своего пребывания в Веймаре. «Я все больше убеждаюсь в мысли, что поэзия есть общее свойство человечества, обнаруживающее себя повсеместно и постоянно затрагивающее многие сотни человеческих созданий» [Goethe, Eckermann 2009: 22]1, заявил великий немецкий писатель в беседе со своим секретарём Иоганном Эккерманом. Следуя духу всеобъемлющего универсализма данного заявления, Гёте дополняет его следующим замечанием: «в настоящее время национальная литература мало что значит; наступило время мировой литературы, и все должны стремиться к ускорению ее формирования»2. То, что он подразумевает здесь под «национальной литературой», — классификация художественных по содержанию и стилю текстов по национальным категориям — может показаться нам давно известным, если не сказать само собой разумею щимся явлением. Однако следует вспомнить, что для самого Гёте этот термин был как раз в новинку. Как отмечает в своем знаменательном труде «Ключевые слова: словарь культуры и общества» исследователь Реймонд Уильямс, конкретное определение литературы как «художественных произведений» — по сравнению с имевшим ранее
хождение обозначением «изящная словесность»* — нашло общее употребление в Европе во второй половине XVIII века3. В европейских университетах того времени сравнительно недавно начались исследования литературы в пределах указанной дефиниции; тогда же возникло разделение литературы на «старую» и «новую» филологию4. Отталкиваясь от радикальных изменений в области организации знания, которые охватили Европу в течение его жизни, Гёте выбирает экспансивную точку зрения, дополняя узкую категорию «национальной литературы» ничем не ограниченной идеей «мировой литературы». Предложенный термин Гёте начал распространяться и постепенно закрепляться по всему миру с 1835 года, когда Эккерман опубликовал свои «Разговоры с Гёте в последние годы его жизни». Этот процесс охватил весь XIX век. К концу столетия на другой стороне земного шара, в Китайской империи времен поздней династии Цин, такие образованные государственные деятелиреформаторы, как Лян Цичао и Чэнь Цзитун, призывали к внедрению новых писательских практик и к осуществлению революции в поэтических кругах (шицзе гэмин) во имя продвижения вовлеченности Китая в мировую литературу (шицзе дэ вэньсюэ)5. Подобные переосмысление и переориентация китайских литературных канонов в их отношении к мировой литературе привели Китай в первые десятилетия XX века к переоценке категорий старого и нового, а равно китайского и зарубежного. Этот ход мыслей лаконично представлен в фразеологизме «прошлое и настоящее, в Китае и за его пределами» (гуцзинь чжунвай), обозначающем временные и пространственные противоположности, а также гибкие связи между ними6. Таким образом, предложенная и обоснованная Гёте концепция «мировой литературы», оказавшая затем влияние на обработку текстов и распространившаяся как по Европе, так и по всему миру, легла * Весьма тонкие и неоднозначные категории. В первом случае термин буквально обозначается как «творческая словесность» (imaginative writing), во втором — «изящная/благопристойная словесность» (polite writing). — Прим. перевод.
в основу сравнительного литературоведения. Теперь профильные ученые были вынуждены периодически обращаться к этой дисциплине с тем, чтобы подтвердить ее значение. В настоящей книге я действую с позиций XXI века — почти через 200 лет после того зимнего вечера 1827 года — и дополняю тенденции современных исследований, вновь обращаясь к мировой литературе и подтверждая принципиальную важность сопоставления созданного в ее рамках. В своей работе я ставлю на первый план зачастую оставляемое без должного внимания дисциплинарно-историческое воздействие, которое термин «мировая литература» уже оказал на формирование и переосмысление литературных традиций и практик по всему миру. В свете общей направленности сравнительного литературоведения я воспринимаю мою книгу как международное и полицентрическое исследование, в котором определяющее место отводится участию читателей и авторов из самых различных регионов нашей планеты. В центре моего внимания — литературные тексты, написанные асинхронно в двух отдаленных друг от друга районах мира в разные периоды истории: в Англии конца XVIII и начале XIX века — эта эпоха известна в западной литературной историографии как «романтизм» — и в Китае начала XX века — времени культурного и политического перехода от династической империи к современной республике. В обоих случаях мы фиксируем подъем упорных осознанных — и в различной степени планомерных — попыток критически пересмотреть литературу и воплотить ее новизну или актуальность в лингвистически и культурно далеких друг от друга областях. В обоих случаях мы сталкиваемся с переломным моментом возникновения литературной новизны в уже пережитых и в еще актуальных литературных и культурных традициях. В своем исследовании я рассматриваю взаимосвязанные, но несинхронизированные и гетерогенные фрагменты истории литературной современности в западном и незападном контексте, чтобы обосновать и продемонстрировать, как мысль о существовании мировой литературы формировала и продолжает формировать эпистемологические условия и рамки дискуссии по поводу истории локальной лите
ратуры и локальной литературной современности по аналогии с иными историями литературы и категориями литературной современности. С позиций дисциплинарной историографии, «мировая литература» устанавливает для нас пределы процессов классификации, переоценки и создания текстов в огромном множестве взаимосвязанных сфер, базирующихся на основе различного наследия и функционирующих в соответствии с отличающимися друг от друга жизненными принципами. Уже упомянутые традиции обозначают разнообразные сочетания в литературе местного и зарубежного, способы распределения основных и второстепенных языков и асинхронные разграничения между областями досовременного и современного. Помимо выполнения такой функциональной роли, мировая литература, с моей точки зрения, также выступает в более общем смысле в качестве идеала, остающегося ориентиром и мотиватором для взаимодействия и обмена с зарубежными источниками. В этом смысле «мир», в котором существует «мировая литература», следует воспринимать не как некую карту или иную форму отображения земного шара, который мы населяем, а как сферу деятельности, постоянно поддерживаемую в своем развитии этими процессами взаимодействия и обмена. То есть мировая литература обозначает не только то, что мы уже имеем или установили, но и будущие, еще не раскрывшиеся полностью перспективы, которые претворяются в жизнь в процессе чтения. Настоящая книга выступает продолжением недавних исследований, во главе которых стояли американские ученые, стремящиеся вывести сравнительную литературу из-под влияния осознаваемых европейских и, можно даже сказать, европоцентристских предубеждений, выработавшихся в «мировой литературе» к концу XX века, и привести ее в соответствие с щедрыми обещаниями, содержащимися в формулировке Гёте. Среди всех эти трактатов я бы хотела выделить несколько работ хрестоматийного характера. В своем вышедшем в 2000 году эссе «Предположения о мировой литературе» — программном документе цифрового проекта «чтения на расстоянии» — Франко Моретти отмечает, что «сравнительное литературоведение не оправдало
[возложенных на него] поначалу надежд, оказавшись гораздо более скромным интеллектуальным предприятием, ограниченным, по сути, Западной Европой» [Moretti 2013: 45]. В своей опубликованной в 2003 году книге «Что такое мировая литература?» Дэвид Дамрош стремится обеспечить большую допустимость практической критики текстов, представляющих различные географические локации и временные периоды. С этой целью исследователь переосмысливает мировую литературу как параканоническое «эллиптическое пространство» произведений, которое «преломляет национальные литературы» и «растет» в результате переводов, и отказывается видеть в ней неисчерпаемый источник национальных канонов [Damrosch 2003: 281]. В своей намеренно провокационно озаглавленной книге 2013 года «Против мировой литературы: о политике непереводимости» Эмили Аптер проводит анализ образовательных программ и курсов по мировой литературе на рубеже XXI века. В первую очередь в поле ее зрения попадает система высшего образования в США, при этом автор затрагивает и международные инициативы. Упомянутые программы направлены на расширение рамок сравнительного литературоведения, не ограничивая его пределами западной литературы, однако порой это достигается за счет изучения текстов по английским переводам, зачастую за счет использования инородности иностранных языков. Таким образом, вся соответствующая деятельность протекает в условиях бессознательных допущений «культурной эквивалентности и взаимозаменяемости» и служит восхвалению «ставших национальными и этническими брендами “различий”, которые встраиваются в рыночные ниши в соответствии со своей коммерциализированной “идентичностью”» [Apter 2013: 2]. Вместо этой благонамеренной в своем мультикультурализме, но в конечном счете наивной, монокультурной и даже неолиберальной парадигмы Аптер предлагает сделать акцент на изучении иностранных языков с приоритетным исследованием проблематики непереводимости, которая должна быть центром внимания такого исследования, обозначающим культурные различия и геополитические препирательства.
Посредством своей книги я намерена внести собственную лепту в общий проект расширения дисциплинарных рамок сравнительного литературоведения для просвещения космополитичных граждан мира XXI века, однако в качестве точки своего старта я выбираю освещение эпистемологической значимости термина «мировая литература» и его уже свершившегося воздействия на классификацию и формирование литературных традиций по всему миру. Фокусируя свое внимание на связи между местными, международными и кросс-культурными проблемами дисциплинарной историографии, я фиксирую, как возникшие в Европе XVIII века дефиниции литературы существенным образом сказались на реклассификации и переоценке практик написания текстов в Китае начала XX века. Мировая литература создала и продолжает обеспечивать нас базовыми контактами, через которые могут возникать — и оказываться включенными в обсуждение — не допускающие ассимиляции различия между разнообразными традициями, соотносящимися с общей эвристикой литературы как «творческой словесности». С этой точки зрения Европа как отдельная культурная сфера оказывается не центром мировой литературы, а одним из множества регионов, по отношению к которым она уже давно стала провинциальной7. В свою очередь, мировая литература определяет рамки, в которых разворачиваются эта взаимная провинциализация и дискуссия между литературами и культурами, а также возникает «вселенная» мировой литературы. Из стратегических соображений настоящая книга ограничена одной отдельной представительницей западной литературы и одной отдельной представительницей незападной литературы и предлагает гибкий подход к их сопоставлению. Я не намерена делать вид, будто бы пытаюсь сделать полномерный и исчерпывающий анализ всех языков и литературных течений, которые представлены в нашем мире. Перед перспективой количественно измеримой инклюзивной репрезентативности подобная претензия на всесторонний охват зачастую сопровождается пораженческими настроениями. Как отмечает Моретти, «многие люди, естественно, читают больше и делают это более качествен