Книжная полка Сохранить
Размер шрифта:
А
А
А
|  Шрифт:
Arial
Times
|  Интервал:
Стандартный
Средний
Большой
|  Цвет сайта:
Ц
Ц
Ц
Ц
Ц

Достоевский и загадка личности

Покупка
Артикул: 831013.02.99
Доступ онлайн
690 ₽
В корзину
Мир литературных произведений Достоевского почти сплошь населен носителями неназванных душевных ран, полученных ими в давней, выходящей за пределы повествования предыстории. Отгородившись от элементов внутренней жизни, эти «беглецы от глубин» оказываются пленниками мира внешних отношений. В своей книге Юрий Корриган прослеживает эволюцию творчества Достоевского — постепенное формирование у автора концепции воспитания личности, подготовки сознания к страшной и преобразующей встрече с тем, что находится в глубине и за пределами «я».
Корриган, Ю. Достоевский и загадка личности : монография / Ю. Корриган ; пер. с англ. И. Буровой. – Санкт-Петербург : БиблиоРоссика, 2023. - 291 с. – (Серия «Современная западная русистика» = «Contemporary Western Rusistika»). - ISBN 978-5-907532-79-3. - Текст : электронный. - URL: https://znanium.ru/catalog/product/2243856 (дата обращения: 18.11.2026). – Режим доступа: по подписке.
Фрагмент текстового слоя документа размещен для индексирующих роботов
Northwestern University Press 
Evanston
Dostoevsky 
and the Riddle 
of the Self
Yuri Corrigan


Academic Studies Press
Библиороссика
Бостон / Санкт-Петербург
Достоевский 
и загадка 
личности
Юрий Корриган


УДК 82.02
ББК 83.3(2Рос=Рус)
 
К68
Перевод с английского Ирины Буровой
Серийное оформление и оформление обложки Ивана Граве
В оформлении обложки использован офорт Натальи Граве из цикла 
иллюстраций к рассказу «Сон смешного человека».
 
Корриган, Юрий
К68  
Достоевский и загадка личности / Юрий Корриган ; [пер. 
с англ. И. Буровой]. — СПб.: Academic Studies Press / Библиороссика, 2023. — 292 с. — (Серия «Современная западная русистика» = «Contemporary Western Rusistika»).
 
 
ISBN 979-8-887192-69-7 (Academic Studies Press)
 
 
ISBN 978-5-907532-79-3 (Библиороссика)
  
Мир литературных произведений Достоевского почти сплошь населен носителями неназванных душевных ран, полученных ими в давней, выходящей за пределы повествования предыстории. Отгородившись от элементов внутренней жизни, эти «беглецы от глубин» оказываются пленниками мира внешних отношений. 
В своей книге Юрий Корриган прослеживает эволюцию творчества Достоевского — постепенное формирование у автора концепции воспитания личности, подготовки сознания к страшной и преобразующей встрече с тем, что находится 
в глубине и за пределами «я».
                                                                                                                                                                  УДК 82.02
ББК 83.3(2Рос=Рус)
©  Yuri Corrigan, text, 2017
©  Northwestern University Press, 2017
©  И. И. Бурова, перевод с английского, 2023
©  Academic Studies Press, 2023
©  Оформление и макет. 
ООО «Библиороссика», 2023
ISBN 979-8-887192-69-7
ISBN 978-5-907532-79-3


Достоевского влекла и глубоко волновала загадка человеческой 
близости. Его герои известны своей вовлеченностью в порывистые, иррациональные, даже сверхъестественные взаимоотношения, которые зачастую выходят за пределы любви или дружбы 
в традиционном понимании. В разгар драматической сцены они 
внезапно замирают и долго молча смотрят друг другу в глаза; они 
повторяют и перенимают друг у друга идеи и интонации; они 
ощущают присутствие другого внутри себя; и складывается 
впечатление, будто бы, нарушая правила психологического реализма (в верности которым Достоевский постоянно признавался), они имеют доступ к мыслям, чувствам и воспоминаниям друг 
друга. Границы между разными «я» кажутся до странности 
зыбкими и проницаемыми: воспитатель-дворянин неоднократно 
будит по ночам своего ученика, чтобы обнять его, и со слезами 
поверяет ему свои секреты; между молодым писателем и спасенной им девочкой-сиротой устанавливается такая тесная эмоциональная связь, что он на расстоянии слышит биение ее сердца; 
беспокойный мечтатель не может отличить собственные воспоминания от воспоминаний своей новой квартирной хозяйки; 
убийца встает на колени перед едва знакомой проституткой, 
прося ее принять за него самые важные решения; блестящий 
молодой интеллигент испытывает замешательство, оттого что 
в его внутренний мир проник отцовский лакей; два друга ложатся рядом с трупом, обнявшись так крепко, что слезы одного текут 
по щекам другого.
За подобными примерами лихорадочного пересечения, взаимопроникновения личностей скрывается основополагающая 


загадка творчества Достоевского, возможно, самый запутанный, 
противоречивый и мучительный аспект его философского мировоззрения, а именно одновременное отстаивание и отрицание 
понятия индивидуальной личности. Будучи врагом индивидуализма, Достоевский категорически отвергал концепцию самости, 
которая не была бы органически включена в другие личности. 
Он представлял себе христианский идеал как преодоление «я», 
развитие способности «уничтожить это я, отдать его целиком 
всем и  каждому безраздельно и  беззаветно» [Достоевский 
1972–1990, 20: 172]1, и упорно критиковал европейскую буржуазную концепцию самости, которую он пренебрежительно называл «началом особняка» [Достоевский 1972–1990, 5: 79]. Попытка «определить, где кончается ваша личность и начинается другая. 
<...> В христианстве и вопрос немыслим этот» [Достоевский 
1972–1990, 27: 49], — записал он однажды в своих заметках. 
Между тем суть психологии Достоевского заключается в его 
страстном почитании не поддающейся упрощению и нерушимой 
природы индивидуальной личности. В тех самых фрагментах, где 
он выступает за уничтожение «я», Достоевский горячо отстаивает необходимость «стать личностью, даже гораздо в высочайшей степени, чем та, которая теперь определилась на Западе» 
[Достоевский 1972–1990, 5: 79] (курсив мой. — Ю. К.). По сути 
дела, «уничтожение» «я», по Достоевскому, зависит от «высочайшего... развития личности», «полноты развития своего я» [Достоевский 1972–1990, 20: 172] и обладания такой «полнотой» 
личности, которая позволяет человеку не беспокоиться о ее сохранности, так что он может полностью отрешиться от нее 
[Достоевский 1972–1990, 5: 79].
Каким образом должны соотноситься эти одновременно исповедуемые идеалы  — «уничтожение я», с  одной стороны, 
и «стать личностью», с другой, — в теоретических трудах Достоевского так и не объяснено, хотя сопряжение этих понятий напрямую порождает множество проблем, практических и теоре1 Здесь и далее все отрывки из Достоевского цитируются по изданию: Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч. и писем: в 30 т. Л.: Наука, 1972–1990.


тических2. В чем, спрашивается, должна заключаться эта «полнота» личности? Что именно означает обладать высокоразвитой 
личностью, но «уничтожить» свое «я»? Для более глубоких 
и предметных размышлений над вопросом о самости, чем те, 
которые содержатся в теоретических трудах писателя, мы можем 
обратиться к его творчеству и, если говорить более конкретно, 
к населяющим его повести и романы персонажам, которых 
связывают необычайно тесные узы. В этой книге исследуется 
всеобъемлющее и ясное представление о природе личности, 
которое складывалось в процессе эволюции художественного 
творчества Достоевского. В ней доказывается, что Достоевский 
постепенно пришел к решению кажущегося парадокса личности, 
одновременно обладающей как индивидуальным своеобразием, 
так и бесконечной открытостью, путем исследования человеческой близости, начавшегося в его ранних работах и в процессе 
творческой деятельности складывавшегося в инновационную 
и синтетическую топографию личности, метафизическую психологию, посредством которой в эпоху бездуховности он пытался спасти и по-новому представить понятие души.
Проблемы личности в творчестве Достоевского породили 
множество критических подходов. Так, понятие диалогической 
личности М. М. Бахтина возникло из его прочтения Достоевского. Зигмунд Фрейд распознал основы психоанализа в исследова2 Под теоретическими трудами Достоевского, посвященными проблеме 
личности, я подразумеваю три текста, созданные им в течение всего одного 
с небольшим года: (1) фрагмент «Маша лежит на столе» из его записной 
книжки (1864), написанный через день после смерти его первой жены, 
в котором Достоевский размышляет о развитии человека в процессе преодоления «закона личности», а именно всех аспектов себялюбия, ради вероятности «будущей, райской жизни» и некоей формы личного бессмертия 
[Достоевский 1972–1990, 20: 172–174]; (2) более объемный фрагмент из 
публицистического очерка «Зимние заметки о летних впечатлениях», опубликованного во «Времени» в 1863 году, в котором Достоевский критикует 
европейскую буржуазную традицию эгоизма, противоположную христианскому идеалу самопожертвования [Достоевский 1972–1990, 5: 78–82]; и (3) 
незавершенный очерк в его записных книжках 1864–1865 годов, посвященный фундаментальному различию понимания человека в «Социализме 
и христианстве» [Достоевский 1972–1990, 20: 191–194].


нии бессознательного у Достоевского. Альбер Камю формулировал свое понятие абсурда с постоянной отсылкой к «существам 
из пламени и льда» Достоевского [Камю 2014: 263]. В перечень 
мыслителей в области этики, психологии, метафизики и поэтики 
личности, признающих определяющее влияние Достоевского, 
входят Фридрих Ницше, В. С. Соловьев, Л. И. Шестов, Жан-Поль 
Сартр, Эмманюэль Левинас и Рене Жирар, не говоря уже о писателях и теоретиках модернизма (Марсель Пруст, Томас Манн, 
Георг Лукач, Вирджиния Вульф), столь многим ему обязанных, 
и, конечно же, о бурном современном мире исследований Достоевского, как на Востоке, так и на Западе. Для чего же нужна эта 
книга, если ранее по этому пути прошло такое множество внимательнейших читателей?
Как ни странно, именно богатство интерпретаций размывает 
наше понимание концепции личности у Достоевского и создает 
несколько хаотичное представление о философском наследии 
русского писателя. Действительно, трудно найти другого автора, 
которого бы столь единодушно превозносили представители 
враждебных философских течений: те, для кого личность представляет собой исключительно социальный феномен, и те, для 
кого она — обособленное явление; те, кто отвергает или принижает роль бессознательного, и те, кто ее абсолютизирует; те, кто 
интерпретирует Достоевского как романтического защитника 
чистой вечной души, и те, кто видит в нем предтечу социальных 
и реляционных концепций личности постмодернизма. Такой 
плюрализм свидетельствует о необычайной широте взглядов 
писателя, но в то же время препятствует пониманию той роли, 
которую он сыграл в расцвете литературы о личности, характерном для последних десятилетий3. Общее представление о Досто3 К числу главных работ этого периода относятся [Taylor 1989] и [Seigel 2005]. По 
поводу кризиса, связанного с вопросом о «я» в современной культуре, см. работу Реймонда Мартина и Джона Барреси, в которой прослеживается история 
представлений о «я» от понимания его как «единства» и «неизменности» души 
у Платона и Аристотеля до «распада» «я» и сбрасывания его со счетов в современном мире [Martin, Barresi 2006: 4–5]. См. также обзор постмодернистских 
вызовов понятию личности в работе Пола К. Вица [Vitz 2006: XI–XXII].


евском как о стороннике «уничтожения самости в лоне христианства» отражает важный аспект его мировоззрения, однако 
само по себе не может объяснить ни колоссальную плодотворность наследия русского писателя как теоретика личности, ни то 
сложное, противоречивое, непоследовательное, порой мучительное выражение, которое размышления о человеке принимают 
в его художественных произведениях4. С другой стороны, несправедливо, как я буду доказывать, ставить под сомнение целостность 
мировоззрения Достоевского из-за склонности многих критиков 
принимать сложность его взглядов как неразрешимый и «роковой» парадокс5.
Попытки интерпретировать персонажей Достоевского, судорожно хватающихся друг за друга, можно разделить на философские и психологические. В классической науке о Достоевском 
(область комментариев, к которой относятся наиболее последовательные попытки понять его концепцию личности) писатель 
предстает как философ-экспериментатор, а его персонажи, как 
правило, рассматриваются как воплощения идей или как аллегорические составляющие более крупного коллективного явле4 В показательном анализе, проведенном Дереком Оффордом, в качестве 
центральных и наиболее явных проявлений концепции личности у Достоевского рассматриваются взгляды писателя, выраженные в «Зимних заметках о летних впечатлениях» — о добровольном и полном самопожертвовании 
на благо общества как высшем проявлении человеческого развития [Off ord 
1998: 22–25].
5 Стивен Касседи видит «фатальный парадокс» [Cassedy 2005: 136] в вере 
Достоевского в коллективизм и в его одновременном отрицании, поскольку 
считает Достоевского вовсе не убежденным христианским философомдогматиком, а человеком с «вымученным и амбивалентным... отношением 
к религии» [Ibid.: 27], который всегда был готов поддаться искушению 
придерживаться противоречивых взглядов, особенно когда дело касалось 
религии» [Ibid.: 113]. См. [Ibid.: 114–148]. Читатели часто отмечают загадочную амбивалентность персонажей Достоевского, которые «одновременно 
и отделен[ы] от других личностей, и со всеми ими непостижимо слит[ы]» 
[Zander 1948: 84]. Н. А. Бердяев отметил, что Достоевский не мог философски примирить «фанатизм» своей веры в «личное начало» с одновременным 
увлечением «соблазном коллективизма, парализующего начало... личной 
духовной ответственности» [Бердяев 1923: 232–233].


ния, а не как изображения «реальных людей»6. Русский религиозный философ Н. А. Бердяев, например, представлял себе романы Достоевского как драматизации странствий «единого 
человеческого духа, раскрывающегося лишь с разных сторон 
в различные моменты своего пути» [Бердяев 1923: 17]7. Такой 
6 Бахтин утверждал, что на самом деле в своих романах Достоевский не пытался изобразить «реальных» людей, но экспериментировал с «голосами», 
сталкивающимися друг с другом в весьма раскрепощающих, «неевклидовых» 
пространственно-временных условиях. «Герой интересует Достоевского не 
как явление действительности, обладающее определенными и твердыми 
социально-типическими и индивидуально-характерологическими признаками, не как определенный облик, слагающийся из черт односмысленных 
и объективных, в своей совокупности отвечающих на вопрос “кто он?”» 
[Бахтин 2002: 56]. Л. Я. Гинзбург отмечает, что «Достоевский, создавая свой 
роман идей, отклонился от классического психологизма XIX века, для которого решающим принципом было объяснение, явное или скрытое» [Гинзбург 
1977: 318]. Л. А. Зандер утверждал, что «как только добро или зло достигает 
в человеческой душе предельного напряжения», Достоевский выходит за 
рамки реализма и психологизма: «Когда это происходит, границы личности 
перестают быть для него ясными и определенными: человек как бы перестает быть только самим собой, но сливается с чем-то другим, достигая иного 
бытия» [Zander 1948: 13]. Безусловно, такой подход демонстрируется не 
только классической русской и советской наукой. Например, Джозеф Франк 
также рассматривал величайшие произведения Достоевского как сочинения, 
в которых «психология» оказывается «строго подчиненной идеологии», 
а «каждый элемент текста призван выявлять последствия определенных идей 
в поведении личности; и мир, который создает Достоевский, полностью 
задуман как функция этой задачи» [Frank J. 1986: 346].
7 Бердяевское описание «вихревой антропологии» Достоевского типично для 
некоторых из наиболее влиятельных ранних исследований проблемы личности в творчестве Достоевского (таких интерпретаторов, как Вяч. И. Иванов, Д. И. Чижевский, К. В. Мочульский, Л. А. Зандер, С. Н. Булгаков 
и В. В. Розанов). По словам Бердяева, в произведениях Достоевского «всегда 
образуется какой-нибудь человеческий центр, какая-нибудь центральная 
человеческая страсть, и все вращается, кружится вокруг этой оси» [Бердяев 
1923: 39]. Чижевский описывает это явление как иллюстрацию микрокосмичности личностей у Достоевского: человек — центр вселенной, которая 
включает в себя все прочие личности [Чижевский 1986: 27]. По выражению 
Розанова: «Не образы законченные, каждый со своим внутренним средоточением, движутся перед нами в его произведениях, но ряд теней чего-то 
одного: как будто различные трансформации, изгибы одного... духовного 
существа» [Розанов 1996: 35]. Сходная точка зрения выражена в [Мочульский 


способ прочтения по своей сути близок психоаналитическому 
подходу, который рассматривает персонажей, связанных сложными взаимоотношениями, как аллегорические реконструкции 
одной центральной, более объемной духовной сферы личности 
с ее огромным ландшафтом воплощенных «я», влечений, мыслей 
и инстинктов8. Если двигаться по этому пути, то романы Достоевского легко прочитываются как средневековые моралите, 
в которых главный герой разрывается между своими добрыми 
и злыми мыслями и желаниями (воплощенными в других персонажах)9.
Критики, придерживающиеся психологического подхода 
и находящиеся на другом конце теоретического спектра, ощущают недостаточность таких аллегорических толкований для понимания ярких и «живых» персонажей Достоевского и подходят 
к Достоевскому как к прозорливому психологу, ставившему перед 
собой задачу изобразить «реальных людей». В этих случаях 
пламенные и крепкие объятия рассматриваются не как космическая или национальная аллегория, но, скорее, как свидетельство 
1980: 244–245]. Следует отметить, что Бахтин косвенно не соглашался с таким 
представлением о многих как об одном. «В каждом романе, — утверждал 
он, — дано не снятое диалектически противостояние многих сознаний» 
[Бахтин 2002: 33–34].
8 См., например, работу Луиса Бреджера, в которой развитие романа Достоевского описывается как затянувшаяся попытка психоанализа, стремление 
найти баланс между «персонажами, воплощающими разные стороны конфликтов, представляющих его различные внутренние сущности» [Breger 
1990: 9–11]. Сходные подходы демонстрируются в [Бём 1938] или в [Dalton 
1979]. По словам И. И. Евлампиева, у Достоевского «художественный метод... 
антипсихологичен (хотя бы потому, что его герои очень далеки от реальных 
людей... <...> Достоевского интересуют не психологические нюансы душевной 
жизни человека, обосновывающие его поведение... <...> Хотя герои Достоевского, на первый взгляд, ничем не отличаются от обычных, “эмпирических” 
людей. <...> Это главное — метафизическое — измерение (в котором, кроме 
того, эмпирические герои соединяются в некоторое единство)... выражает 
цельную энергию... в форме метафизической Личности, единого метафизического Героя» [Евлампиев 2000: 103, 119–120].
9 См. [Kostalevsky 1997: 148]. См. также анализ «Преступления и наказания» 
в [Мочульский 1980: 244–245].


Доступ онлайн
690 ₽
В корзину