Книжная полка Сохранить
Размер шрифта:
А
А
А
|  Шрифт:
Arial
Times
|  Интервал:
Стандартный
Средний
Большой
|  Цвет сайта:
Ц
Ц
Ц
Ц
Ц

Автор как герой. Личность и литературная традиция у Булгакова, Пастернака и Набокова

Покупка
Артикул: 805592.02.99
Доступ онлайн
560 ₽
В корзину
Джастин Вир рассматривает сложные взаимоотношения между авторской саморефлексией и литературной традицией в трех самых известных русских романах первой половины двадцатого века: «Мастер и Маргарита» Михаила Булгакова, «Доктор Живаго» Бориса Пастернака и «Дар» Владимира Набокова. Оригинальное прочтение этих романов выявляет значительный сдвиг, произошедший в русской традиции психологической прозы 20 века. Согласно Виру, все три романиста по-своему отвечают на двойной кризис, характеризующий их время: общую модернистскую дестабилизацию идентичности и отчуждение от литературной традиции, случившееся после Революции 1917 года.
Вир, Д. Автор как герой. Личность и литературная традиция у Булгакова, Пастернака и Набокова : монография / Д. Вир ; пер. с англ. А. Степанова. – Санкт-Петербург : БиблиоРоссика / Academic Studies Press, 2023. - 230 с. – (Серия «Современная западная русистика» = «Contemporary Western Rusistika»). - ISBN 978-5-907532-30-4. - Текст : электронный. - URL: https://znanium.ru/catalog/product/2243670 (дата обращения: 19.11.2026). – Режим доступа: по подписке.
Фрагмент текстового слоя документа размещен для индексирующих роботов
Northwestern University Press 
Evanston, Illinois
Th e Author as Hero
Self and Tradition 
in Bulgakov, Pasternak, 
and Nabokov
Justin Weir


Academic Studies Press
Библиороссика
Бостон / Санкт-Петербург
Автор как герой
Личность и литературная 
традиция у Булгакова, 
Пастернака и Набокова
Джастин Вир


УДК 82.161.1+82.091
ББК 83.3(2)6
 
В52
Перевод с английского Андрея Степанова
Серийное оформление и оформление обложки Ивана Граве
 
Вир Д.
В52  
Автор как герой: личность и литературная традиция у Булгакова, Пастернака и Набокова / Джастин Вир ; [пер. с англ. А. Степанова]. — СПб.: Academic Studies Press / Библиороссика, 
2023. — 231 с. — (Серия «Современная западная русистика» = 
«Contemporary Western Rusistika»).
 
 
ISBN 979-8-887190-04-4 (Academic Studies Press)
 
 
ISBN 978-5-907532-30-4 (Библиороссика)
  
Джастин Вир рассматривает сложные взаимоотношения между авторской 
саморефлексией и литературной традицией в трех самых известных русских романах первой половины двадцатого века: «Мастер и Маргарита» Михаила Булгакова, «Доктор Живаго» Бориса Пастернака и «Дар» Владимира Набокова. Оригинальное прочтение этих романов выявляет значительный сдвиг, произошедший 
в русской традиции психологической прозы 20 века. Согласно Виру, все три романиста по-своему отвечают на двойной кризис, характеризующий их время: общую модернистскую дестабилизацию идентичности и отчуждение от литературной традиции, случившееся после Революции 1917 года.
                                                                                                                                                                УДК 82.161.1+82.091
ББК 83.3(2)6
©  Justin Weir, text, 2002
©  Northwestern University Press, 2002
©  А. Степанов, перевод с английского, 2022
©  Academic Studies Press, 2022
©  Оформление и макет. 
ООО «Библиороссика», 2022
ISBN 979-8-887190-04-4
ISBN 978-5-907532-30-4


Предисловие крусскому 
изданию
Эта книга была написана почти полжизни назад: мне было 
тогда около двадцати пяти. И теперь, спустя время, я вижу ее 
недостатки гораздо отчетливее, чем достоинства. Если бы я мог, 
я бы порекомендовал себе прошлому изучить вопрос глубже, 
воздержаться от слишком широких обобщений и яснее выразить 
теоретические идеи. И все же мне нравятся многие предложенные 
в книге интерпретации, но при учёте более общего аргумента 
о роли метафикциональности в разные периоды. Дело в том, что 
мы находим метафикциональные приемы в русской литературе, 
начиная с XVIII века до сегодняшнего времени, однако их использование значительно изменяется от эпохи к эпохе. В этой книге 
я рассказываю, как Булгаков, Пастернак и Набоков используют 
литературный метафикциональный прием mise en abyme для 
решения двух художественных задач. Во-первых, они предлагают 
свою интерпретацию модернисткой концепции идентичности. 
Во-вторых, эти авторы — каждый по-своему — решают возникший после Революции вопрос о том, как заново включить традицию русского романа XIX века в современную им литературу. 
Еще одним аргументом моей книги, хотя и менее артикулированным, является мысль о том, что идеи формалистов, особенно 
Юрия Тынянова, предвосхищают и часто превосходят известные 
теории западных структуралистских и постструктуралистских 
литературоведов.
Я признателен издательству Academic Studies Press и его редакторам за их работу и терпение, а также Андрею Степанову за его 
превосходный перевод. Мои сердечная благодарность за поддержку отправляется коллегам, семье и моим друзьям.


Самое ясное, запоминающееся и важное в искусстве 
есть его возникновенье, и  лучшие произведенья 
мира, повествуя о наиразличнейшем, на самом деле 
рассказывают о своем рожденьи.
Борис Пастернак
Я не случайно начинаю с известной цитаты из «Охранной 
грамоты» Пастернака: моя книга о том, как искусство осознает 
свои истоки, и эта тема не нова. Пастернаковскую мысль часто 
цитируют мои коллеги-филологи в своих исследованиях, что 
свидетельствует о том, насколько мы все привыкли к разговору 
о  «метадискурсе». Метафикциональные повествовательные 
приемы давно уже находятся в центре внимания литературоведов, а в последние десятилетия мы стали свидетелями настоящего бума всевозможных трюков в искусстве, литературе, кинематографе и других видах творчества, когда завесы раздвигаются 
и открываются все скрытые механизмы повествования1. Примеров множество. Даже в телевизионных выпусках вечерних новостей в кадре иногда появляются врезки, позволяющие зрителям 
«подслушать», как режиссер раздает указания со своего места за 
пультом. Журналы, публикующие современную прозу, просят 
авторов больше не присылать рассказов о писателях, рассчитывая 
остудить рвение тех (а имя им легион), кто, похоже, слишком 
буквально воспринимает известное правило: «Пиши о том, что 
1 Из работ специалистов по русской литературе см. об этом, например, в [Isenberg 1993; Morson 1981; Shepherd 1992; Zholkovsky 1994]. Исследования метафикциональности в англоязычной и других литературах см. в работах 
[Hutcheon 1980; Alter 1975].


знаешь». Рано или поздно настает момент, когда избыток рассуждений о механизмах и производстве искусства начинает превалировать над собственно искусством, превращая его в некий 
полуфабрикат. И нам уже совсем не хочется знать, «как сделано» 
произведение.
В своей книге мне хотелось бы сосредоточиться на одном, 
весьма характерном метафикциональном приеме mis e en abyme 
в романах «Мастер и Маргарита» (1938, 1940) М. А. Булгакова, 
«Доктор Живаго» (1955) Б. Л. Пастернака и «Дар» (1938) В. В. Набокова. По сути, mise en abyme — это репрезентация всего романа в одном образе или фрагменте текста. Описывая, как создается mise en abyme (который сам по себе часто является произведением искусства), роман рассказывает историю собственного 
появления. Именно это повествование о рождении искусства 
дает нам возможность проникнуть в суть понимания феномена 
«автор» Булгаковым, Пастернаком, Набоковым2. Речь здесь идет 
не просто о рефлексии творчества. Романы, повествующие о своем создании, вступают в игру с читательскими представлениями 
о том, как вообще пишутся романы. Кроме того, они провоцируют читателя на активное взаимодействие с текстом, его непосредственную интерпретацию. «Мастер и Маргарита», «Доктор 
Живаго» и «Дар» используют рефлексивный потенциал mise en 
abyme для создания свойственной модернизму новой модели 
существования авторской индивидуальности внутри литературной традиции.
Новизна представлений об авторстве у Булгакова, Пастернака 
и Набокова раскрывается в эволюции отношения этих писателей 
к личности и литературной традиции. С концом XIX века русский 
роман не перестал быть «психологическим» романом. Скорее 
2 Превосходное исследование проблемы авторства в XIX веке см. [Kropf 
1994]. Д. Кропф анализирует несколько текстов А. С. Пушкина, В. Скотта 
и Э. Т. А. Гофмана, чтобы ответить, может ли писатель пренебречь механизмами института авторства и начать писать и публиковаться независимо от 
социально-литературных процессов, в которых жизнь и творчество сплавлены воедино [Там же: 2].


можно говорить о том, что обостренное модернистское самосознание (уже дававшее о себе знать в творчестве Толстого, Достоевского и других) противостояло прежней тенденции к изображению людей таким образом, чтобы скрыть как литературная 
форма по своей сути влияет на создание характера. Это взаимоотношение между литературной формой и формой себя подразумеваемой литературным персонажем стало обсуждаться критикой в связи с «новым» романом 1920-х годов. Когда критики 
или авторы начинают говорить о том, что индивида или общество 
надо изображать с помощью не «старых», а «новых» литературных 
форм, они сами свидетельствуют, пусть и косвенно, о появлении 
специфических концепций литературной эволюции3. Литературная эволюция, рефлексивность, личность и авторство — вот 
основные темы данной работы, и прием mise en abyme создает 
особую связь между ними. По всей вероятности, не имеет смысла приводить исчерпывающее описание всех разнообразных 
автореференциальных приемов из «Мастера и  Маргариты», 
«Доктора Живаго» и «Дара», которые можно с полным основанием отнести к mise en abyme; тем не менее их использование, 
соотнесенное с философским звучанием темы личности в искусстве, приобретает важнейшее значение.
НОВЫЙ РОМАН
Проза должна занять вскоре место, которое еще 
недавно принадлежало исключительно поэзии.
Юрий Тынянов, 1922
В 1920-е годы, после двух с половиной десятилетий доминирования поэзии, в русской литературе началось обновление художественной прозы. Принято считать, что ее успешным возвращением читатели обязаны Б. А. Пильняку и Е. И. Замятину, 
3 Работа Ю. Штридтера о русском формализме и чешском структурализме — 
пример изящного анализа этого процесса в понятиях формального и структурного методов в литературоведении [Striedter 1989].


а также «Серапионовым братьям» — К. А. Федину, Л. Н. Лунцу, 
Вс. В. Иванову и др. Эти писатели создавали, в основном, рассказы и повести, и только в середине десятилетия жанр романа 
(который, казалось, уже исчерпал себя в творчестве Толстого 
и Достоевского, а после «Петербурга» (1913) Андрея Белого стал 
попросту невозможен) снова вышел на авансцену благодаря 
усилиям многих прозаиков и критиков. Любопытно, что возобновление интереса было связано не с критическим обсуждением 
отдельных романов, а с отсутствием «нового» романа.
Современные исследователи, придерживаясь терминологии 
1920-х годов, иногда характеризуют этот период в русской литературе одновременно и как воскрешение или возрождение романа, и как кризис романного жанра4. Однако литературные 
жанры редко полностью исчезают из историко-литературного 
реестра. В эпоху господства поэзии романы писали многие — 
Андрей Белый, Д. С. Мережковский, Ф. К. Сологуб и др. Более 
того, есть все основания для скептического отношения к громким 
заявлениям о «кризисе» прозы. С течением времени читательские 
пристрастия, а также верное (будем надеяться) чутье критиков 
совместными усилиями намечают традиции и устанавливают 
каноны. Эти процессы, по-видимому, требуют осмысления 
в исторической перспективе и, следовательно, лишают смысла 
термин «кризис».
Впрочем, не все кризисы одинаковы. В России художественная 
литература и критика были тесно связаны: теоретики литературы 
В. Б. Шкловский и Ю. Н. Тынянов в середине 1920-х годов выступили также в роли романистов, а прозаики часто вторили критикам в жалобах на состояние современного романа. Поэтому 
дискурс кризиса позволяет взглянуть на более сложные, умозрительные аспекты истории и эволюции литературы, ибо он дает 
возможность поставить вопрос о структуре литературного сознания в определенный период, особенно если этот период отмечен 
обостренным вниманием к дилеммам литературной эволюции. 
Средства осмысления изменений в литературном процессе, сами 
4 См., например, в [Struve 1970; Erlich 1983].


проходят определенные пути развития, истощая старые дискурсивные потенциалы и одновременно создавая новые.
В основе кризиса/возрождения романа в 1920-е годы лежат 
закономерности литературной эволюции. Это очевидно, потому 
что сами понятия кризиса или возрождения предполагают некую 
концепцию эволюции. Однако литературная эволюция оказывает влияние на дискуссии о романе и в более широком смысле. Те 
25 лет развития модернизма, которые предшествовали кризису/
возрождению романа, можно расценивать как время повышенного интереса к роли традиции. Императив футуристов — бросить Пушкина с «парохода современности» — указывал на силу 
«тисков» канона не меньше, чем попытки символистов отыскать 
истоки своей поэзии в творчестве Тютчева или Баратынского. 
Даже «Серапионовы братья», с их призывами к автономности 
в искусстве, казалось бы, чуждавшиеся традиций русской литературы, по крайней мере в программных заявлениях (например, 
в манифесте Лунца «На Запад!», 1922), — по сути стремились 
обогатить традицию, а не отказаться от нее. Наконец, не следует 
забывать о поощряемых государством попытках обосновать 
преемственность новой советской литературы по отношению 
к традиции классического русского романа, и прежде всего романному творчеству Л. Толстого5. Так, например, масштабный 
роман М. Горького «Мать» (1906), считавшийся предвестником 
метода социалистического реализма, несмотря на всю свою политическую прогрессивность, был регрессивен в стилистическом 
отношении.
Важно отметить, что ассоциативная связь между кризисом 
и возрождением глубоко укоренена в российском понимании 
истории литературы: эти понятия выступают вместе по крайней 
мере со времен В. Г. Белинского. В своих «Литературных мечта5 О влиянии реализма XIX века на формирование социалистического реализма см. [Robin 1992; Ermolaev 1963]. Полемика 1920-х годов во многих отношениях задала тон всему исследованию прозы в XX веке. Так, например, 
Д. Лукач, приветствуя появление повести Солженицына «Один день Ивана 
Денисовича», опирается в своих заметках на термины, характерные для 
1920-х годов, см. [Lukàcs 1969].


ниях» критик жаловался на отсутствие преемственности в русской 
литературе до и после 1830 года, на выражающийся в кризисе 
и возрождении «насильственный перерыв», который указывал на 
отсутствие в  России национальной литературы: «Подобные 
противоестественные скачки, по моему мнению, всего лучше 
доказывают, что у нас нет литературы, а следовательно, нет и истории литературы; ибо ни одно явление в ней не было следствием 
другого явления...» [Белинский 1953 1: 87]. При этом Белинский 
не утверждает, что в настоящем не существует новой достойной 
литературы; он говорит, что в новом нет органического продолжения русской литературы. Терминология, свидетельствующая 
о настойчивой приверженности к литературной традиции, никогда не исчезала из словаря русских критиков даже после Октябрьской революции, и предпочтение, которое Белинский отдавал 
литературе как sine qua non русской культурной идентичности, 
имело значение на протяжении большей части XX века.
В статье 1924 года Б. М. Эйхенбаум демонстрирует то же восприятие предшествующей традиции, которое было характерно 
для Белинского, но при этом ограничивается в своих суждениях 
только жанром романа:
Но каков же путь для новеллы, для романа? Вот тут-то 
и оказывается, что русские писатели недаром стали переводчиками или редакторами переводов, а русские читатели недаром стали читать только «всемирную литературу». Происходит нечто вроде того, что было в русской литературе 
30-х годов (курсив мой. — Дж. В.) [Эйхенбаум 1987: 367–368]6.
6 Сходным образом Эйхенбаум высказывался в своем редакторском предисловии 1926 года к сборнику статей «Русская проза»: «Литература заняла 
сейчас очень скромное место. Писатель работает ощупью — неуверенный 
в значении своего дела, растерявший читателей и сам растерявшийся среди 
многообразия и противоречивости предъявляемых к нему требований. Ему 
усиленно рекомендуют пойти «назад» — к Островскому, к Пушкину, к Толстому... А он чувствует, что дело не в этом — что самый вопрос о традициях 
надо поставить как-то иначе. Не итти назад к тому или другому писателю, 
а уметь оглянуться на весь пройденный путь. Нам нужно осознать историческую динамику традиций — мы слишком многое забыли и слишком 
многое приняли на веру» [Русская проза 1926: 8] (курсив мой. — Д. Вир).


Доступ онлайн
560 ₽
В корзину