Роса на траве. Слово у Чехова
Покупка
Тематика:
Литературная критика
Издательство:
БиблиоРоссика
Автор:
Лапушин Радислав
Год издания: 2021
Кол-во страниц: 249
Возрастное ограничение: 16+
Дополнительно
Вид издания:
Монография
Уровень образования:
Дополнительное профессиональное образование
ISBN: 978-5-6045354-6-2
Артикул: 781979.02.99
В книге Радислава Лапушина исследуется поэтическое начало прозы и драматургии Чехова. Центральное место в ней принадлежит понятию «промежуточности», которое характеризует основные особенности чеховского стиля. Автор предлагает оригинальный подход, позволяющий по-новому интерпретировать как отдельные произведения писателя, так и все его творчество в целом. Книга предназначена для специалистов в области литературоведения, студентов и всех, кто интересуется Чеховым.
Скопировать запись
Фрагмент текстового слоя документа размещен для индексирующих роботов
Radislav Lapushin New York Peter Lang «Dew on the Grass» The Poetics of Inbetweenness in Chekhov
Радислав Лапушин Academic Studies Press Библиороссика Бостон / Санкт-Петербург 2021 Роса на траве Слово у Чехова
УДК 82.02
ББК 83.3 (2Рос=Рус) 1
Л24
Перевод с английского Радислава Лапушина
Серийное оформление и оформление обложки Ивана Граве
Лапушин Р.
Л24
Роса на траве: слово у Чехова / Радислав Лапушин ; [пер.
с англ. Р. Лапушина]. — Санкт-Петербург: Academic Studies
Press / Библиороссика, 2021. — 256 c. — (Серия «Современная
западная русистика» = «Contemporary Western Rusistika»).
ISBN 978-1-6446955-3-1 (Academic Studies Press)
ISBN 978-5-6045354-6-2 (Библиороссика)
В книге Радислава Лапушина исследуется поэтическое начало прозы и драматургии Чехова. Центральное место в ней принадлежит понятию «промежуточности», которое характеризует основные особенности чеховского стиля. Автор
предлагает оригинальный подход, позволяющий по-новому интерпретировать как
отдельные произведения писателя, так и все его творчество в целом. Книга предназначена для специалистов в области литературоведения, студентов и всех, кто
интересуется Чеховым.
УДК 82.02
ББК 83.3 (2Рос=Рус) 1
© Radislav Lapushin, text, 2010
© Peter Lang, 2010
© Радислав Лапушин, русский
текст, 2020
© Academic Studies Press, 2020
© Оформление и макет
ООО «Библиороссика», 2021
ISBN 978-1-6446955-3-1
ISBN 978-5-6045354-6-2
Памяти Александра Павловича Чудакова и Анны Лизы Кроун
Придет время, когда поймут как следует и то, что это был не только «несравненный» художник, не только изумительный мастер слова, но и несравненный поэт... Иван Бунин. О Чехове
Предисловие к русскому изданию «...Он питался Пушкиным, вдыхал Пушкина, — у пушкинского читателя увеличиваются легкие в объеме» [Набоков 1999–2000, 4: 280]. «Стихи Пастернака почитать — горло прочистить, дыханье укрепить, обновить легкие...» [Мандельштам 1993–1999, 2: 302]. Странно начинать разговор о Чехове цитатами о Пушкине и Пастернаке. Но я бы не смог точней передать ощущение — буквальное, физическое, — которое и вызвало эту книгу к жизни. К тому времени я уже защитил диссертацию по Чехову (МГУ, 1993), напечатал посвященную ему книжку (1998), вдоволь наездился по чеховским конференциям (Ялта, Москва, Мелихово, Таганрог, снова Ялта...). Мне казалось, что я знаю Чехова. Не помню точно, как это произошло. Скорее всего, я просто снял зачем-то с полки один из «зеленых» томов, как делал это множество раз. Смотрел на знакомый текст — и не узнавал его. Нет, на уровне сюжета и героев все было хорошо известно и привычно. Но сквозь этот уровень проступало что-то еще: поэтическая ткань повествования, трепетная, колеблющаяся, волшебно преображающая даже самую незначительную деталь. Понимаю, как наивно это звучит. Конечно, замечал и раньше... Разумеется, штудировал прекрасные работы, посвященные этому аспекту чеховской прозы. Что-то и сам говорил об этом вскользь. Но так бывает: знаешь — и не знаешь, видишь — и не видишь. Чувство было такое, как будто прежде я читал Чехова в переводе — и вот только теперь, «когда голова стала седой» («Дама с собачкой»), дотянулся до подлинника. По странной причуде судьбы это произошло в иноязычной среде, по другую сторону
океана, когда я снова стал аспирантом, на сей раз Чикагского университета. Какое это было счастье — заново открывать Чехова, «прочищать горло» и «укреплять дыхание» его строчками, которые заучивались и повторялись сами, словно строчки любимых стихотворений! И как в одном из этих стихотворений, я «шатался по городу и репетировал», то есть повторял без всякого толку и контекста: «тонкий, звенящий стон»... «облака, облегавшие небо»... «о, как одиноко в поле ночью»... И десятки других чеховских строчек тут же отзывались из памяти, слышались в голосах проходящих мимо людей, в шуршании листьев и шуме дождя. Так, постепенно, обозначался и вырастал в моем сознании главный герой этой книги — слово Чехова, живое и живительное.
Вместо введения Поэзия прозы Но забыли мы, что осиянно Только cлово средь земных тревог. Николай Гумилев «Неприятный звук старых рельсов»: концепция промежуточности Начнем с разговора, который, по свидетельству И. А. Бунина, состоялся между ним и Чеховым во время ночной поездки в Ореанду: И когда мы оставили экипаж и тихо пошли под ними (кипарисами. — Р. Л.), мимо голубовато-бледных в лунном свете развалин дворца, Чехов внезапно сказал мне: — Знаете, сколько лет еще будут читать меня? Семь. — Почему семь? — спросил я. — Ну, семь с половиной. — Нет, — сказал я. — Поэзия живет долго, и чем дальше, тем сильнее. Он ничего не ответил, но когда мы сели где-то на скамью, с которой снова открылся вид на блестящее в месячном свете море, он скинул пенсне и, поглядев на меня добрыми и усталыми глазами, сказал: — Поэтами, милостивый государь, считаются только те, которые употребляют такие слова, как «серебристая даль», «аккорд» или «на бой, на бой, в борьбу со тьмой!» [Бунин 1988: 165].
С точки зрения Бунина, как раз поэтичность чеховской прозы должна послужить залогом ее долговечности. Разумеется, поколения читателей и критиков, которые вслед за Буниным видели в Чехове «одного из самых в еличайших и деликатнейших русских поэтов» [Бунин 1988: 161], делали это не на основании таких слов, как «серебряная даль» или «аккорд». П. М. Бицилли пишет «о тончайшем комбинировании (у Чехова. — Р. Л.) ритмообразующих элементов прозы и поэзии, в сочетании столь совершенном, что его можно подметить лишь путем внимательнейшего анализа» [Бицилли 2000: 265]. Примером такого «внимательнейшего» анализа служат работы Нильса Оке Нильссона [Nilsson 1968: 84–104] и М. М. Гиршмана [Гиршман 2002]. В эссе с характерным названием «Как Чехов писал стихи» переводчик О. П. Сорока говорит о Чехове как о «поэте-ритмисте», разделяя для наглядности прозу писателя на «строфы и строки» [Сорока 2016]1. «Мелодический принцип для Чехова — один из важнейших в словесном отборе», — отмечает А. П. Чудаков [Чудаков 1973: 94– 95]. Вольф Шмид убедительно показывает ощутимость и семантическую значимость «звуковых повторов» в прозе писателя [Шмид 1998: 243–262]2. При разговоре о поэтическом у Чехова нельзя упустить из виду поглощение фабулы развитием тем и мотивов («техника блоков»3, микросюжеты4). Тот же Чудаков отмечает, что чеховский «тип композиции ближе всего к лирическому стихотворению с его повторением, варьированием тем и мотивов, игрой образовсимволов» [Чудаков 1972: 133]. Он же вводит понятие «обыде нного символизма» как основы чеховской «поэзии»: благодаря этому феномену самые обыденные образы (спящие овцы в «Сча1 «У зрелого Чехова в каждой вещи своя музыка», — пишет Сорока [Сорока 2016: 767]. О «музыкальности» прозы Чехова см. [Фортунатов 1971]. 2 См. также [Кожевникова 2011: 334–348]. 3 См. [Nilsson 1968: 62–70]; см. также [Фортунатов 1975: 67–109]. 4 Этот термин последовательно используется З. С. Паперным при анализе драматургии Чехова. См. [Паперный 1982].
стье» (1887), зонтик в повести «Три года» (1895), чайка) обретают статус поэтических символов [Чудаков 2014: 233]5. Прибавим сюда недавнюю тенденцию к «экскавации глубинных символических планов значения в чеховском словесном искусстве» [Finke 2005: 141], благодаря которой поэтическое часто обнаруживает себя как мифопоэтическое. В результате сквозь очертания чеховских провинц иальных городов, городков и уездов начинают проглядывать древние архетипические модели, а чеховские «хмурые люди» — чиновники, помещики, студенты, учителя, жалкие мужья и несчастные жены, которые, казалось бы, безнадежно погрязли в бытовом и рутинном, — переосмысливаются в качестве проекций мифологических богов, библейских патриархов и христианских святых. Образ Чех ова как собеседника античных трагиков, Данте и Шекспира, чья образность окликает классические мифы и язык Библии, кажется надежно утвердившимся в чеховедении. Мой подход перекликается с этими мифопоэтическими прочтениями и одновременно отличается от них. Он разделяет с ними убежденность в том, что «как в поэзии, у Чехова нет случайных слов» [de Sherbinin 1997: 144] и что «краткость чеховских текстов и компактный стиль его письма идут рука об руку с повышенным удельным весом отдельного слова» [Сендерович 1995: 12]. Соответственно, читать пр озу Чехова необходимо так, как мы читали бы поэзию, «отыскивая смысл в сложных взаимоотношениях между языком, образностью, структурой и поэтическими приемами» [Jackson 1993: 3]. Я не согласен, однако, что последнее и главное слово о смысле произведения принадлежит некоему глубинному уровню, спря5 См. другие работы, посвященные различным аспектам поэтического в творчестве Чехова в целом и отдельных произведениях: [Дерман 1959: 106–130; Дерман 2010: 245–271; Катаев 2002; Паперный 1986: 85–97; Flath 1999; Ginzburg 2002; M. Senderovich 1977; Winner 1984]. Среди работ последнего времени отметим исследование О. В. Шалыгиной, где творчество Чехова рассматривается в контексте формирования «поэтической прозы» начала ХХ века [Шалыгина 2008].