Книжная полка Сохранить
Размер шрифта:
А
А
А
|  Шрифт:
Arial
Times
|  Интервал:
Стандартный
Средний
Большой
|  Цвет сайта:
Ц
Ц
Ц
Ц
Ц

«Я читаюсь не слева направо, по-еврейски: справа налево». Поэтика Бориса Слуцкого

Покупка
Артикул: 762328.02.99
Доступ онлайн
456 ₽
В корзину
Книга Марата Гринберга о Борисе Слуцком — самое полное на сегодняшний день исследование творчества этого большого поэта. В книге Гринберга Слуцкий предстает создателем одной из наиболее цельных и оригинальных художественных систем, где советское переплетается с иудейским, а осознание Холокоста и сталинизма пронизано библейскими подтекстами. Приуроченный к 100-летнему юбилею со дня рождения поэта, русский перевод этой глубоко новаторской книги представляет читателю совершенно нового Слуцкого. Книга привлечет внимание широкого круга читателей, интересующихся русской, советской и еврейской литературой.
Гринберг, М. «Я читаюсь не слева направо, по-еврейски: справа налево». Поэтика Бориса Слуцкого : монография / М. Гринберг ; пер. с англ. А. Глебовской. – Санкт-Петербург : БиблиоРоссика / Academic Studies Press, 2020. - 473 с. – (Серия «Современная западная русистика» = «Contemporary Western Rusistika»). - ISBN 978-5-6044208-6-7. - Текст : электронный. - URL: https://znanium.ru/catalog/product/2243514 (дата обращения: 18.11.2026). – Режим доступа: по подписке.
Фрагмент текстового слоя документа размещен для индексирующих роботов
Marat Grinberg
Academic Studies Press
Boston
“I am to be read 
not from left  to right,
but in Jewish:
from right to left ”
The Poetics of Boris Slutsky


Марат Гринберг
Academic Studies Press
БиблиоРоссика
Бостон / Санкт-Петербург
2020
«Я читаюсь 
не слева направо,
по-еврейски: 
справа налево»
Поэтика Бориса Слуцкого


УДК 82.09
ББК 83.3(2)
 
Г85
Перевод с английского Александры Глебовской
Серийное оформление и оформление обложки Ивана Граве
В оформлении обложки использован рисунок Полины Гринберг
 
Гринберг М.
Г85  
«Я читаюсь не слева направо, по-еврейски: справа налево». 
Поэтика Бориса Слуцкого / Марат Гринберг ; [пер. с англ. 
А. Глебовской]. — СПб.: Acade mic Studies Press / БиблиоРоссика, 2020. — 480 c. : ил. — (Серия «Современная западная русистика» = «Contemporary Western Rusistika»).
 
 
ISBN 978-1-6446927-6-9 (Academic Studies Press)
 
 
ISBN 978-5-6044208-6-7 (БиблиоРоссика)
  
Книга Марата Гринберга о Борисе Слуцком — самое полное на сегодняшний 
день исследование творчества этого большого поэта. В книге Гринберга Слуцкий 
предстает создателем одной из наиболее цельных и оригинальных художественных систем, где советское переплетается с иудейским, а осознание холокоста и сталинизма пронизано библейскими подтекстами. Приуроченный к 100-летнему 
юбилею со дня рождения поэта, русский перевод этой глубоко новаторской книги 
представляет читателю совершенно нового Слуцкого. Книга привлечет внимание 
широкого круга читателей, интересующихся русской, советской и еврейской литературой.
                                                                                                                                                                                  УДК 82.09
ББК 83.3(2)
©  Marat Grinberg, text, 2011
©  Глебовская А. В., перевод, 2020
©  Academic Studies Press, 2020
©  Оформление и макет 
ООО «БиблиоРоссика», 2020
ISBN 978-1-6446927-6-9
ISBN 978-5-6044208-6-7


Светлой памяти моей бабушки,
Майи Мощинской
(1929–2007),
посвящается


У меня остается одна забота на свете:
Золотая забота, как времени бремя избыть.
Осип Мандельштам
«Сестры тяжесть и нежность...». 1920
Воистину труден путь к простоте. С одной 
ее сто роны, в засаде таится прозаичность, 
с другой — приукрашенность. Она ставит 
с ног на голову все наши привычные представления. Признание ее правоты приходит без обиняков, в удивленном вскрике, 
вроде того, который вылетел у праотца 
нашего Иакова, когда он пробудился в месте, которое потом назовет Бетель (дом 
Бога): «Воистину, в месте этом — прелесть 
новизны, а я не заметил».
Рахель
«Предсказуемое». 1927
По другому закону движутся
времена. Я — старый закон.
Словно с ятью, фитою, ижицей,
новый век со мной не знаком.
Я из додесятичной системы,
из досолнечной, довременной.
Из системы, забытой теми,
кто смеется сейчас надо мной.
Борис Слуцкий
«Старый спутник»


В в е д е н и е
ПОЭТ-ТОЛКОВАТЕЛЬ / 
ПЕРЕВОДЧИК-ПИСАРЬ


I. Мифология / жизнь, 
герменевтика, перевод
Не вполне Платонов:
К истории прочтения Слуцкого
О Слуцком у нас два мифа.
Олег Дарк. «В сторону мертвых 
(между Смеляковым и Сапгиром)»
«“Слуцкий слог”... то, что определить 
нельзя, но можно мгновенно узнать».
Лиля Панн. «Военная тайна 
Бориса Слуцкого»
Почему Борис Слуцкий и почему сейчас? Чтобы дать ответ на 
этот предваряющий исследование вопрос, необходимо вспомнить три основных аспекта литературоведения: литературная 
историография, взаимоотношения между автором и его эпохой 
и интерпретация, иными словами — герменевтика. Следовательно, представить читателю Бориса Слуцкого и это исследование 
его творчества значит заново рассмотреть развитие русской 
и ев рейской поэзии, динамику литературного процесса в СССР 
и русско-еврейскую парадигму во всей ее сложности.
Хотя творчество Слуцкого до сих пор не становилось предметом пристального и полномасштабного литературоведческого 
исследования, цель этой книги состоит в том, чтобы изменить 
ситуацию, — за последние десять лет был постулирован ряд 
основополагающих идей: 1) Слуцкий — один из самых значимых 
голосов послевоенной советской поэзии, изменивший звучание 
русской просодии; 2) в приемах стихосложения он идет по стопам 


футуризма и  конструктивизма русского и  раннесоветского 
авангарда; 3) поэзия Слуцкого оказала весомое влияние на 
раннего Бродского и поэтов его окружения. Эти размышления 
о Слуцком, выглядящие сейчас едва ли не общими местами, 
служат преамбулой к преобладающему на сегодняшний день 
представлению о его творческом пути, которое зиждется на 
следующих основных посылках: 1) поэзия Слуцкого неотделима 
от событий его времени, прежде всего — от Великой Отечественной войны; мировоззрение его сугубо советское; 2) сохраняя 
верность утопическим составляющим советского идеализма, 
Слуцкий непосредственно после войны, а также после провала 
хрущевской оттепели разочаровался в советской реальности, 
и эта утрата иллюзий нашла отражение в его стихах; 3) будучи 
человеком твердых убеждений, Слуцкий так и не смог избыть 
угрызений совести после участия в официальной травле Бориса 
Пастернака в 1958 году; 4) неспособность писать стихи в последние девять лет жизни была связана с психологическим срывом, 
вызванным неспособностью смириться с утратой жены; 5) при 
этом по большому счету конец творческого пути Слуцкого как 
поэта был связан с началом распада советской эпохи — соответственно, его личный крах служит отражением крушения СССР1.
Некоторые из этих утверждений безусловно верны: Слуцкий 
был крупнейшим фронтовым поэтом, сознательным последователем В. В. Маяковского и Велимира Хлебникова; он действительно крайне мучительно воспринял смерть жены. Однако гораздо 
важнее то, что эта нормативная и на данный момент единственно влиятельная оценка его жизни и творчества основывается на 
трех русскоязычных биографиях Слуцкого2, сосредоточена на 
версификационном, тематическом и социальном. Цель моей 
книги — показать, что Слуцкий стал создателем художественной 
философии  — поэтики, одной из самых последовательных, 
стройных и проработанных в истории европейской поэзии ХХ века. Евгений Рейн, старший товарищ Бродского, представивший 
1 См., например, [Рассадин 2006].
2 См. [Ройтман 2003]; [Горелик, Елисеев 2009]; [Фаликов 2019].


его сперва Анне Ахматовой, а потом и Слуцкому, удачно уловил 
оригинальность последнего: «Величие Слуцкого в том, что он сам 
сконструировал и соорудил летательный аппарат, на котором 
поднялся в поэтический воздух» [Ройтман 2003: 8]. Действительно, понять Слуцкого-поэта значит распутать узлы, каковые, с од ной 
стороны, связывают художника с его эпохой, а с другой — с тем, 
что иные расплывчато называют «вечностью». «Лирическое 
слово больше самого себя» — так звучит классическое высказывание Л. Я. Гинзбург [Гинзбург 1982: 27]. Соответственно, основная задача поэзии ХХ века состоит в том, чтобы определить место 
поэта по отношению к истории и области метафизического: 
в русской словесности этим занимались Цветаева, Мандельштам, 
Ахматова, Хлебников, Пастернак, Маяковский и  Бродский, 
в панмодернистской — Т. С. Элиот, У. Б. Йейтс и К. Кавафис 
(список далеко не полон). Как будет показано в книге, Слуцкому 
было чрезвычайно важно разгадать эту загадку, однако ответ на 
нее он находит скорее на уровне поэтики, чем социологии. Этого 
и следует ожидать от крупного поэта. Однако многие, в целом 
чрезвычайно ценные исследования, посвященные Слуцкому, 
подчеркивают именно второй аспект, прежде всего рассматривая 
советскую переменную в его поэтическом уравнении. Хорошим 
примером служит то, как Джеральд Смит представил Слуцкого 
англоязычной аудитории.
Во вступлении и комментариях к своим переводам стихов 
Слуцкого на английский Смит сознательно отталкивается от 
того, как воспринимал поэта Ю. Л. Болдырев. Будучи секретарем 
Слуцкого и его душеприказчиком, именно Болдырев в конце 
1980-х и начале 1990-х представил читателю его ранее не опубликованное наследие3. Для него стихи Слуцкого — летопись 
советской жизни и истории, их дотошный дневник. Комментируя 
такую точку зрения, Смит пишет: «Его произведения, безусловно, являются самым ценным корпусом индивидуальных поэтических свидетельств жизни русских при советской власти, по 
3 См., например, вступление Болдырева к подборке стихотворений Слуцкого: Звезда. 1988. № 1. С. 5.


значимости этот корпус сопоставим с прозаическим наследием 
Солженицына и  Гроссмана» [Slutsky 1999: 23]. Это высокая 
и почетная похвала, и тем самым имя Слуцкого было нанесено 
на интеллектуальную карту Соединенных Штатов4. Однако 
основы процитированного высказывания представляются 
спорными, поскольку по большому счету произведения Слуцкого являются свидетельствами не жизни русских при советской 
власти, а сложности художественного мировоззрения, жестко 
встроенного в законы и логику собственной метапоэтики; любые 
комментарии по поводу внешних обстоятельств — национальных, исторических и пр. — приобретают собственный смысл 
и значение исключительно в рамках упомянутого контекста. 
В этом отношении творчество Слуцкого продуктивно сравнивать 
с творчеством антипода А. И. Солженицына, В. Т. Шаламова, 
который, подобно Слуцкому, понимал, что отклик на любую 
катастрофу, будь то холокост или ГУЛАГ, требует радикального 
пересмотра языка как такового. В рамках предлагаемого Смитом 
прочтения стихов Слуцкого поэт предстает циничным представителем социалистического реализма, чей идеологический 
догматизм слегка смягчен мудрым скептицизмом. «Он был 
наилучшим поэтом, насколько ему позволяли место и время», — 
суммирует Смит. Соответственно, читать Слуцкого значит рыться «на свалке истории». Слуцкий, который — об этом я буду 
говорить в книге постоянно — любую эпоху рассматривал как 
неизбежно архаическую, порадовался бы забавному парадоксу, 
что и его самого изучают как крошащуюся окаменелость. Впечатление Дж. Сталлворти (помещенное на заднике обложки книги Смита и основанное на его рассуждениях), что Слуцкий не 
был «поэтом-визионером», демонстрирует ограниченность подобного социологического прочтения его произведений.
Впрочем, некоторые все-таки считают Слуцкого визионером. 
В различных посвященных ему работах в качестве ключевого 
звучит термин «эпический» (иногда — «трагический»). Б. М. Парамонов, А. А. Урбан, Н. Л. Елисеев — мы упоминаем только 
4 Cм. благожелательный отзыв на сборник Смита: [Kelly 2000].


Доступ онлайн
456 ₽
В корзину