Книжная полка Сохранить
Размер шрифта:
А
А
А
|  Шрифт:
Arial
Times
|  Интервал:
Стандартный
Средний
Большой
|  Цвет сайта:
Ц
Ц
Ц
Ц
Ц

Александр Пушкин и русская литература

Покупка
Артикул: 874394.01.99
Доступ онлайн
185 ₽
В корзину
Как писал европеец Поль Верлен, «Есть три чуда в мировой истории: Эллада, Итальянский ренессанс и Россия XIX века!». Более всего это проявилось в том, что вопреки историческим катаклизмам в России зародилась великая русская литература и зачиналась великая русская философия. Литературное творчество многогранно по форме и содержанию. В книге речь идёт о служении русской литературы Богу и России. С грандиозными достижениями и неизбежными заблуждениями. Многое не понятое современниками будто прописано для нас: трагедия России ХХ века и нынешние апокалиптические зарницы омывают наш взор для осознания предостережений и прозрений русских гениев.
Аксючиц, В. В. Александр Пушкин и русская литература : монография / В. В. Аксючиц. – Москва : Директ-Медиа, 2024. - 133 с. – ISBN 978-5-4499-4350-7. - Текст : электронный. - URL: https://znanium.ru/catalog/product/2243337 (дата обращения: 19.11.2026). – Режим доступа: по подписке.
Фрагмент текстового слоя документа размещен для индексирующих роботов
Виктор Аксючиц 
Александр Пушкин  
и русская литература 
Москва 
2024 


УДК 82.09(47) 
ББК 83.3(2=411.2) 
А42 
Аксючиц, В. В. 
А42 
Александр 
Пушкин 
и русская 
литература /
В. В. Аксючиц. — Москва : Директ-Медиа, 2024. — 132 с. 
ISBN 978-5-4499-4350-7 
Как писал европеец Поль Верлен, «Есть три чуда в мировой
истории: Эллада, Итальянский ренессанс и Россия XIX века!». Более всего это проявилось в том, что вопреки историческим катаклизмам в России зародилась великая русская литература
и зачиналась великая русская философия. Литературное творчество многогранно по форме и содержанию. В книге речь идёт
о служении русской литературы Богу и России. С грандиозными
достижениями и неизбежными заблуждениями. Многое не понятое современниками будто прописано для нас: трагедия России
ХХ века и нынешние апокалиптические зарницы омывают наш
взор для осознания предостережений и прозрений русских гениев.
УДК 82.09(47) 
ББК 83.3(2=411.2) 
ISBN 978-5-4499-4350-7 
© Аксючиц В. В., текст, 2024 
© Издательство «Директ-Медиа», оформление, 2024 


Здесь русский дух 
Пушкин — великий и непонятый еще предвозвеститель. 
Ф. М. Достоевский 
Поэзия для Пушкина не была хобби или родом профессиональных занятий. Поэтическое творчество — это наиболее адекватная форма его жизни. В поэзии и через поэзию Пушкин был 
связан с Высшей Реальностью, проживал свою судьбу, переживал судьбу своего народа, культуры, мира, открывал для себя новые измерения бытия. В этом смысле Марина Цветаева говорила, 
что «Пушкин — поэт с историей». Валентин Непомнящий отмечал, что Пушкин входил в стихотворение одним, а выходил другим, для него поэзия — это сама жизнь, прохождение жизни 
в слове, это эстетика не отображения жизни, а эстетика преображения жизни. Поэтому сложнейшие и глубочайшие смыслы 
в творчестве Пушкина выражены удивительно ясно и прозрачно. 
«У Пушкина почти нет загадок. Во-первых, он слишком уважал 
своего “благосклонного читателя”, чтобы предлагать ему ребусы. Во-вторых, Пушкин прост потому, что в последний период творчества настолько разобрался в себе и в окружающем 
мире, насколько это вообще доступно мирскому человеку. В-третьих, внутренняя ясность отлилась в предельно чёткие словесные и художественные формы» (Г. А. Анищенко). 
Универсальность пушкинского гения непревзойдённа, 
и этот феномен не поддаётся эмпирическому объяснению. Его 
всечеловеческое творчество вобрало основные темы и проблемы европейской и мировой литературы. Пушкин, имея неповторимый творческий облик, пропустил через себя влияния 
многих авторов, впервые внёс в русскую литературу жанровое 
и видовое разнообразие европейских литератур. Будучи уникальным русским писателем, он обладал сверхъестественной способностью проникаться духом иноязычных литератур и чутко 
передавать их национальный колорит. «Наиболее изумительной 
чертой Пушкина, определившей характер века, был его универсализм, его всемирная отзывчивость» (Н. А. Бердяев). 


В открытости Пушкина сказалась русская духовность. 
Поэт называл себя «эхом русского народа». Гоголь говорил, что 
Пушкин есть, «может быть, единственное явление русского 
духа». Расхожим стало утверждение: «Пушкин — это наше всё». 
Непомнящий отмечал, что ни к одному другому литератору 
в мире народ не относился так, как к Пушкину. Невозможно себе 
представить, чтобы каждая годовщина Шекспира или Данте отмечалась всенародно, а у их памятников ежегодно появлялось 
множество цветов. Ни к кому не относятся столь многогранно: 
на одном полюсе всенародно слагаются анекдоты, на другом — 
видят в нём национального пророка. Пушкин — это «Россия, 
выраженная в слове» (В. С. Непомнящий); он олицетворяет 
национальное сознание и жизнеощущение. Пушкин грациозно 
переводил образы европейской литературы в литературу отечественную, а русскую культуру расширял до общечеловеческой. 
При этом разрабатывал разнообразные литературные жанры 
и проблемы культуры — не только поэзии и художественной литературы, но и языка, истории, театра, философии, политики. 
Глеб Анищенко обратил внимание на то, что «Гоголь когда-то обозначил именно нынешний временной рубеж для начала 
истинного понимания Пушкина, говоря о том, что он — “русский 
человек в его развитии, в каком он, может быть, явится через 
двести лет”. Двести лет минуло».  
Литературовед Н. Н. Скатов полагает, что слова Гоголя 
следует понимать «не в том смысле, что через 200 лет явились 
сонмы русских Пушкиных или в роли некоего коллективного Пушкина предстала вся нация. Речь идёт именно о развитии самого 
Пушкина на протяжении этих 200 лет нашей жизни и в нашей 
жизни. Может быть, ещё никогда Пушкин как русский человек 
не представал перед нами как целый космос русской жизни в такой свободе, в такой непредвзятости, в такой возможности выбора, столь избавленным от односторонности. И в такой силе 
призыва к восприятию себя». 
«Этот “призыв к восприятию” трудно не почувствовать 
сегодня при серьёзном соприкосновении с произведениями поэта. 
Может быть, действительно мы получили сейчас шанс подойти 
к довольно полному пониманию пушкинского творчества. Для 


этого, однако, совершенно необходимо очистить своё восприятие от прежних наслоений: отказаться от идеологических и исторических стереотипов; не размениваться на рассмотрение 
периферийных сторон творчества, а сосредоточить внимание 
на главных направлениях; заставить себя воспринимать прямой 
смысл написанного, а не искать несуществующие (но желаемые) 
подтексты; читать Пушкина, а не подглядывать за его личной 
жизнью» (Г. А. Анищенко). В чём явилось значение Пушкина за 
прошедшие двести лет и в чём его провиденциальное значение 
для современности? 
Как преподобный Серафим в Православии, так Пушкин 
в светской культуре, подобно духовному кристаллу, вбирает достижения прошлого, творчески их преобразуя и задавая новые 
измерения будущего. «Пушкин был живым средоточием русского духа, его истории, его путей, его проблем, его здоровых сил 
и его больных, чающих исцеления узлов… Единственный по глубине, ширине, силе и царственной свободе духа, он дан был нам 
для того, чтобы создать солнечный центр нашей истории, 
чтобы сосредоточить в себе всё богатство русского духа 
и найти для него неумирающие слова. Он дан был нам как залог, 
как обетование, как благодатное удостоверение того, что и на 
наш простор, и на нашу страсть может быть найдена и создана завершающая и совершенная форма. Его дух, как великий 
водоём, собрал в себя все подпочвенные воды русской истории, 
все живые струи русского духа» (И. А. Ильин). 
Творческий гений Пушкина опережал своё время. Его 
жизнь подобна свёрнутой во времени жизни русского национального духа — она повторяет этапы становления и раскрывает 
будущие пути духовности русского народа. Отсюда сугубый интерес поэта к истории своего народа — как истории его собственной души, а также обращённость к будущему — его пророческое 
служение. Гений, открываясь измерениям вечности, мог предвидеть нечто в будущем. 
Юный Пушкин преисполнен энергии жизнерадостного 
язычества и страстного возрожденчества. «Лирический герой раннего творчества Пушкина воспринимает жизнь как цепь, состоящую из отдельных мгновений» (Г. А. Анищенко). Но молодой 


поэт не мог не осмыслить мировоззренческие основы такой  
жизненной позиции: «Восемнадцатилетний поэт смог чётко 
определить мировоззренческий исток такого “мгновенного” 
мировосприятия и назвать его: безверие. Тот, “кто с первых 
лет безумно погасил отрадный сердцу свет”, вынужден жить 
лишь мгновением, так как для него земная жизнь не может 
представляться чем-то цельным, а жизни вечной не существует» (Г. А. Анищенко). 
Это время душевных кризисов, внутренней опустошенности, духовного томления и тоски. «В сознании героя пушкинской 
лирики возникает и до предела обостряется к концу южного периода трагический конфликт между ощущением полной бессмысленности жизни, с одной стороны, и с другой — страхом 
перед бессмысленной смертью, пожирающей всё-таки дорогие 
мгновения жизни» (Г. А. Анищенко). 
«Пушкин часто был эолова арфа либерализма на пиршествах молодёжи, откликаясь теми голосами, которые на него 
налетали» (П. А. Вяземский). У века Просвещения он заимствует кощунственное отношение к религии («Гаврилиада»), 
увлечение либеральными идеями и социальными утопиями. 
«“Дух отрицания”, с такой силой обрушившийся на человеческую 
личность, естественно, затронул и все области её воззрений. 
Безверие, которое раньше переживалось как трагедия, теперь 
принимает вид фривольного кощунства или богоборчества. 
В сфере социально-политической прежние просветительские 
устремления сменяются революционными призывами к кровопролитию. В начале 1820-х годов богоборчество и революционность образуют некое нигилистическое единство в творчестве 
поэта» (Г. А. Анищенко). 
Пушкин становится апологетом и певцом тираноборчества: «В деспотическом государстве тираноборец, политический убийца заменяет и подменяет собой закон. Эта подмена 
происходит в кругу земных реалий. Однако пушкинский тираноборец, совершая суд, руководствуется отнюдь не собственным 
произволом: он получает некую санкцию свыше» (Г. А. Анищенко). В «Кинжале» инерция безверия доводит до логического 
предела: «“Вышней” силой, “богом” “юных праведников” является 


прямая противоположность Христу — анти-Христос… революционеры-тираноборцы приводят в исполнение приговор “высшего 
суда” анти-Христа, подменяющего собой Христа истинного» 
(Г. А. Анищенко). Поэт заражался господствующими идеями своего времени и выражал их с разрушительной поэтической силой. 
Пушкинский «Кинжал» стал чуть ли не гимном декабристов. 
О тогдашнем положении Пушкина писал П. А. Вяземский: 
«Хотя он и не принадлежал к заговору, который приятели таили 
от него, но он жил и раскалялся в этой жгучей и вулканической 
атмосфере». 
Юный поэт дошёл до края и заглянул в инфернальные бездны, но нашёл в себе силы отшатнуться, ибо пушкинский атеизм 
не был тотально безысходным. «Ему уже тогда противоречили 
некоторые основные тенденции, определяющие собственный духовный склад Пушкина… Мы насчитываем три такие основные 
тенденции: склонность к трагическому жизнеощущению, религиозное восприятие красоты и художественного творчества и стремление к тайной, скрытой от людей духовной 
умудрённости… Этот духовный опыт должен был уже рано 
привести Пушкина к ощущению ложности “просветительства” 
и рационалистического атеизма» (С. Л. Франк). 
С 1824 года и Михайловской ссылки начинается духовное 
перерождение Пушкина. Глеб Анищенко полагает, что в «Пророке» 1826 года Пушкин описывает коллизии в душе поэта: 
«В “Пророке” говорится о том, о чём там написано прямо: 
о чуде непосредственного откровения Бога человеку и о чудесном изменении всей сущности человека» (Г. А. Анищенко). Поэтому «“Пророк” является не только вершиной пушкинской 
поэзии, но и всей его жизни, её величайшим событием… В зависимости от того, как мы уразумеваем “Пророка”, мы понимаем 
и всего Пушкина… Если это есть только эстетическая выдумка, одна из тех, которых ищут литераторы, тогда нет великого Пушкина» (прот. Сергий Булгаков).  
Итогом духовных превращений и обретения божественных 
даров (всеведения, всеслышания, пророческого слова, исполненности Божьей воли) явилось рождение пророка, «перед которым Бог ставит совершенно определённую задачу: “глаголом 


жги сердца людей”… В “Пророке” подобный призыв обретает 
новый, глубочайший смысл только потому, что он есть не мысль 
поэта, а непосредственная воля Бога… Сердце, душа и разум героя-пророка, исполненного волей Бога, направляются на то, 
чтобы донести эту волю до сердец ближних. Чудо, описанное 
в “Пророке”, и может быть единственным объяснением рождения “нового” Пушкина в середине 1820-х годов… Чудесное рождение “нового” человека вовсе не означает его последующего 
чудесного бытия. Пушкин, рождённый как бы заново чудесным 
образом, в последующий период испытывает все трудности 
становления новорождённого организма. Со всеми болезнями, 
подвергающими этот организм жесточайшим испытаниям» 
(Г. А. Анищенко). 
В период возмужания в душе поэта совершается переоценка ценностей. В «Борисе Годунове» он полемизирует с декабристами, декларируя неприятие социальных потрясений. 
Наступают годы духовных исканий, поиска ответов на главные 
вопросы. Пушкин обращается к прошлому своей родины (занятия историей), переживает врастание в национальную традицию, 
приобщение к корням национальной культуры. Это также время 
создания семьи как онтологической связи с предками и потомками — обретение глубинных душевных корней, без которых 
душа человека усыхает. «Приблизительно в это время (начиная 
с “Бориса Годунова”) Пушкин в духовном, нравственном, мировоззренческом и даже политическом смыслах стал с неимоверной скоростью обгонять своё время, своё общество. Вскоре 
голос прежнего всеобщего любимца перестал восприниматься 
современниками как нечто внятное. (Показательно, что квартира, где умирал поэт, была завалена его нераспроданными изданиями: Пушкина просто не читали)» (Г. А. Анищенко).  
Об этом свидетельствовал и Н. В. Гоголь: «Влияние Пушкина как поэта на общество было ничтожно. Общество взглянуло на него только в начале его поэтического поприща, когда он 
первыми молодыми стихами своими напомнил было лиру Байрона; когда же пришёл он в себя и стал, наконец, не Байрон, 
а Пушкин, — общество от него отвернулось». 


В последний, прерванный смертью период жизни поэт достигает духовного просветления. Зрелый Пушкин высоким творчеством и достойной жизнью расширяет духовные горизонты 
русской культуры. «Вся жизнь Пушкина раскрывается перед 
нами как постановка и разрешение основных проблем всероссийского бытия и всероссийской судьбы. Он всю жизнь неутомимо 
искал и учился. Именно поэтому он призван был учить и вести. 
И то, что он находил, он находил не в виде отвлечённых теорий, 
а своим собственным бытием: он сам был и становился тем, 
чем он “учил” быть; он учил, не уча и не желая учить, а становясь и воплощая. И то, что его вело, было вдохновение, вызывавшееся в нём всяким божественным явлением на его пути, 
и любовь к России — страстное и радостное углубление в русскую стихию, в русскую душу, в русское прошлое, в русскую простонародную, сразу наивную, откровенную и детскую жизнь» 
(И. А. Ильин). 
В лице праведника (Серафима Саровского) и поэта созидание жизни и культуры в России обретало новое качество. 
Последующие достижения русской культуры зачинаются 
в этом духовном узле. Как писал Юрий Лотман, «Пушкин, конечно, не производил хронологических расчётов с карандашом 
в руках, но он ощущал ритмы истории». Поэтому Пушкин сознавал, что ему приходится открывать новую эпоху: «Радищев 
был для него… не человеком, начинающим новую эру, а порождением умирающей эпохи. Восемнадцатый век был для него 
таким же “великим концом”, как и первый век нашей эры, завершением огромного исторического цикла» (Ю. М. Лотман). 
Говоря о Радищеве, Пушкин утверждает, что господствующие 
тенденции минувшего века не достойны подражания и продолжения: «В Радищеве отразилась вся французская философия 
его века: скептицизм Вольтера, филантропия Руссо, политический цинизм Дидрота и Реналя; но всё в нескладном, искажённом виде, как все предметы криво отражаются в кривом 
зеркале. Он есть истинный представитель полупросвещения. 
Невежественное презрение ко всему прошедшему, слабоумное 
изумление перед своим веком, слепое пристрастие к новизне, 
частные поверхностные сведения, наобум приноровленные ко 


всему, — вот что мы видим в Радищеве… Нет убедительности в поношениях, и нет истины, где нет любви».  
Большинство общества разделяло взгляды Радищева, но 
Пушкин пытается вернуть образованный слой в русло отечественной истории: «Клянусь честью, что ни за что на свете я не 
хотел бы переменить Отечество, или иметь другую историю, 
кроме истории наших предков, такой, какой нам Бог её дал». 
Пушкин характеризовал тлетворный дух XVIII века: «Ничто не могло быть противуположнее поэзии, как та философия, 
которой XVIII век дал своё имя. Она была направлена против господствующей религии, вечного источника поэзии у всех народов, 
а любимым орудием её была ирония холодная и осторожная 
и насмешка бешеная и площадная».  
В начале XIX века в церковной культуре царили рационализм и школьное начётничество — как реакция на вольнодумное 
и легкомысленное XVIII столетие. В светской культуре господствовала сентиментальная и романтическая расслабленность ума 
и воли. Но Александру Пушкину, подобно Серафиму Саровскому, свойственны беспрецедентная для века метафизическая 
реалистичность и углубленность. «Наряду с поэтическим гением нельзя не удивляться в Пушкине какой-то нарочитой зрячести ума: куда он смотрит, он видит, схватывает, являет. Это 
одинаково относится к глубинам народной души, к русской истории, к человеческому духу и его тайнам, к современности и современникам» (прот. Сергий Булгаков).  
Пушкин создаёт современный русский язык: «Пушкин 
чародей родного языка, закончивший его чеканку, как языка совершенного, мирового. Говорить по-русски — теперь значит говорить на пушкинском языке» (А. В. Карташев). Русский 
литературный язык он обогатил церковнославянизмами, осовременив многие архаические формы, а также вводил в высокую 
культуру простонародные языковые пласты. Гений поэзии, наделённый безукоризненным чувством языка, использовал высокий 
стиль, торжественность и поэтичность церковнославянского 
языка, избегая выспренности и напыщенности, вместе с тем органично заимствовал народный говор, избегая искуса нарочитой 
простонародности. Способствовал этому универсум языкового 


Доступ онлайн
185 ₽
В корзину