Евразия и всемирность
Покупка
Тематика:
Политология
Издательство:
Шанс
Год издания: 2022
Кол-во страниц: 417
Возрастное ограничение: 16+
Дополнительно
Вид издания:
Научно-популярная литература
Уровень образования:
Дополнительное профессиональное образование
ISBN: 978-5-907277-99-1
Артикул: 811490.02.99
Владимир Малявин, известный российский китаевед, в данной книге предлагает новый взгляд на старую, но как никогда актуальную сегодня проблему евразийского единства — или содружества — народов. Изучение
метацивилизационного единства Востока и Запада — глобальный проект, требующий нового концептуального языка и новых научных подходов. Пустота и пустынножительство, соответствие и сообщительность в человеческой практике, слитность мифа и истории, всевместительная совместностьв общественной жизни — вот его опорные понятия, которые связывают в единое целое географию, антропологию, культуру, социум, политику. В новое издание книги «Евразия и всемирность» вошли статьи, очерки и интервью Владимира Малявина за 2016-2019 годы, также посвященные теме евразийского единства и взаимоотношениям России с восточноазиатскими странами, в первую очередь с Китаем. Книга предназначена для политологов, историков, синологов и всех, кто интересуется историей и перспективами развития Евразии.
Скопировать запись
Фрагмент текстового слоя документа размещен для индексирующих роботов
Евразия и всемирность
Владимир Малявин ЕВРАЗИЯ И ВСЕМИРНОСТЬ Москва 2022
УДК 327+908 ББК 64.4(0) М219 Оформление переплета Татьяны Луниной Малявин Владимир Вячеславович М219 Евразия и всемирность / В. В. Малявин. — М.: ООО «Международная издательская компания «Шанс», 2022. — 415 с. ISBN 978-5-907277-99-1 Владимир Малявин, известный российский китаевед, в данной книге предлагает новый взгляд на старую, но как никогда актуальную сегодня проблему евразийского единства — или содружества — народов. Изуче ние метацивилизационного единства Востока и Запада — глобальный проект, требующий нового концептуального языка и новых научных подходов. Пустота и пустынножительство, соответствие и сообщительность в человеческой практике, слитность мифа и истории, всевместительная совместность в общественной жизни — вот его опорные понятия, которые связывают в единое целое географию, антропологию, культуру, социум, политику. В новое издание книги «Евразия и всемирность» вошли статьи, очерки и интервью Владимира Малявина за 2016–2019 годы, также посвященные теме евразийского единства и взаимоотношениям России с восточноазиатскими странами, в первую очередь с Китаем. Книга предназначена для политологов, историков, синологов и всех, кто интересуется историей и перспективами развития Евразии. УДК 327+908 ББК 64.4(0) ISBN 978-5-907277-99-1 © Малявин В. В., 2022 © ООО «Международная издательская компания «Шанс», 2022 © ООО «Восток Бук», 2022 Все права защищены.
ЕВРАЗИЯ и ВСЕМИРНОСТЬ
Я Пролог Со-открытие мира, или Гений Евразии Я вырос в сердце Третьего Рима среди осколков вечности. Двор моего детства в маленьком переулке на Таганке был окружен обветшавшими зданиями старообрядческой усадьбы. В углу двора выступала из земли совсем древняя стена непонятного назначения. Дальше, по краю обрыва над сонной Яузой, стояли заброшенные особняки и церкви вперемежку с сараями, а за ними, как венец всеобщего запустения, — разоренный Спасо-Андроников монастырь. И я, любопытный мальчишка, ходил среди разбросанных по монастырскому двору древних могильных плит, стирая варежкой снежную пыль с выбитых на них загадочных букв… Теперь я понимаю, почему, уже взрослым, попав во Владивосток, я сразу полюбил этот город и его жителей. Ведь советский Владик, несостоявшийся Четвертый Рим (это звание город недолго носил в 1922 году), был наглядным примером присутствия в современной жизни забытого прошлого. Гуляя по его улицам, странно похожим на петербургские, глядя на знакомое с детства смешение стильных особняков и безликих дощатых построек, взбираясь по обледенелым деревянным лестницам на месте каменных маршей дореволюционной постройки, я испытывал все то же странное чувство встречи с родной чуждостью жизни. Это чувство окрепло и обрело новый размах после походов по окрестностям города,
усеянным следами разных, но равно канувших в Лету времен: заброшенный аэродром рядом с древней крепостью, доисторическая пещера у заросшего танкового тракта… Позднее, оказавшись на Дальнем Востоке или в Сибири, я снова и снова переживал это чувство открытия забытого и великого прошлого — ничейного и общего, всем чужого и каждому родного. Того, что, по определению, можно открыть только в спонтанности природного мира и полнейшей обыденности человеческого быта. Это неведомое прошлое таилось не в каком-то недосягаемом далеке, а в глубине своего кровного, тихо бьющегося сердца. Более того, это чувство родной чуждости приоткрывало таинственно дремлющее где-то на самом дне души ожидание или, лучше сказать, предвосхищение неведомой будущности, непонятно кому предназначенной, но невероятно, фантастически реальной. Евразия — мир великой, предельной открытости человечества. Здесь незримо — только внутреннему взору того, кто решился жить неопределенностью будущего, — открываются последние глубины человеческой жизни, залог человеческого спасения. Ибо человек может защитить и оправдать себя только безоглядной открытостью тайне мироздания, которая предшествует всему сущему и всякому знанию. Потому не так уж важно, кто и зачем должен быть верен этому исконному, неисповедимому зову бытия. Это открытость, не требующая взаимного признания и узнавания, как часто и бывает на широком, открытом всем просторе или в неприступных горах. Это открытость не данному и известному, а чаемому и неведомому. Открытость высшей полноте и изобилию жизни. В свете этого муд рого предчувствия человек почитаем не за то, каков он есть, а за то, каким может быть. А он может быть каким угодно. Изначальное не преходит и вечно ждет. Соприсутствие забытой древности и неведомого грядущего — вот жизненный нерв евразийского простора, его не менее категорический, чем у Канта, нравственный императив. Китай, всегда бывший наиболее развитой цивилизацией Восточной Азии, теперь, являясь локомотивом развития региона, демонстрирует эту связь с поразительной наглядностью. По сей день там то и дело открываются взгляду случайного фотографа скрытые под наслоением времени древние лики
Пролог ● Со-открытие мира, или Гений Евразии богов и даже их гигантские статуи, которые считались давно исчезнувшими. А рядом вдруг вырастают ультрасовременные аэропорты и станции скоростной железной дороги, вокруг которых тянутся к небу гроздья небоскребов, словно сошедшие с картинок утопий столетней давности. На невидимом тросе, связывающем незапамятное прошлое и невообразимое будущее, человек Евразии скользит по миру мимо всего данного и застывшего. Всевместительность души — вот источник силы и подлинная тайна евразийского мира. Его история показывает, что люди могут жить в душевном согласии, даже ничего не зная друг о друге. Пространство такого совершенно непритязательного, спонтанного общения по-евразийски, повсеместной совместности, непроизвольной переклички голосов мира без их смешения есть точка вездесущей беспредметности, лежащая по ту сторону и знания, и всякого частного и, следовательно, субъективного и нарциссического действия. Недаром для мудрецов Востока мир был бесконечно разнообразным хором «переменчивых голосов», где звуки перекликаются в спонтанном ритме самой жизни, не подчиняясь правилам и расчетам. Великим литературным памятником этому опыту открытия себя в другом стало творчество ученого и писателя Дальневосточного края Владимира Арсеньева1. Вроде бы всем в России известное со школьной скамьи, оно все еще мало осмыслено и не стало для нас тем, чем должно быть: откровением русской судьбы, вестником русской всемирности. Кажется, впервые Арсеньев пережил это откровение, составившее смысл его жизни, слушая, как и положено на бескрайних просторах Евразии, рассказ незнакомого ему старика-маньчжура о неведомом царе Куань-Юне и причинах запустения новоприобретенного края: «Старик говорил пространно и красиво. Слушая его, я совершенно перенесся в то далекое прошлое и забыл, что нахожусь на реке 1 Здесь и далее в суждениях об Арсеньеве я отчасти опираюсь на наблюдения и материалы историка-дальневосточника В. Н. Соколова (Соколов В. Н. От издательства // Арсеньев В. К. Собрание сочинений в 6 томах. Т. 3. Владивосток: Рубеж, 2012).
Тадушу. Не один я увлекся его рассказами: я заметил, что китайцы в фанзе притихли и слушали повествование старика… Наконец старик кончил. Я очнулся. В фанзе было душно, я вышел на улицу подышать свежим воздухом. Небо было черное, звезды горели ярко и переливались всеми цветами радуги, на земле тоже было темно. Рядом в конюшне пофыркивали кони. В соседнем болоте стонала выпь, в траве стрекотали кузнечики… Долго сидел я на берегу реки. Величавая тишина ночи и спокойствие, царившее в природе, так гармонировали друг с другом. Я вспомнил Дерсу, и мне стало грустно…» Легенда о царе Куань-Юне и даже упоминание о Дерсу Узала в этом пассаже не основаны на фактах. Перед нами всецело литературный образ. Нельзя даже сказать, что слушатели старого маньчжура или он сам верили в это повествование и, как принято сейчас говорить, отождествляли себя с его героями. Перед ними просто развертывались образцы человеческих поступков и характеров, проявившиеся «во время оно» и навеки там застывшие в стороне от бренной повседневности. Но безошибочно реален описанный в нем опыт встречи с вечностью, когда эхо неведомой древности и вечносущие звуки живой природы сливаются в актуальности переживания, придавая ему редкостную остроту и глубину проникновения в природу вещей. Этот опыт с беспощадной ясностью открывает человеку, что он конечен, что его удел — смерть и тлен, но именно поэтому ему дано неизмеримо больше того, чем он, как ему кажется, обладает. И поэтому в бренности человека — залог его вечности. Сознание своего присутствия «здесь и сейчас» предполагает способность вместить в себя все времена и весь простор мироздания. Оттого же всякое «здесь» одновременно находится и «там». Одно удостоверяет другое. Вот откуда эта тревожная, казалось бы, беспричинная и все-таки светлая взволнованность писателя. Помимо прочего, это страшное и радостное откровение учит понимать, что человеку нечего оспаривать у своих братьев, что мир принадлежит всем и люди становятся воистину людьми, когда сообща открывают его баснословные и все же совершенно реальные богатства. Человеческое общение — не игра с нулевой суммой, не жестокий выбор: либо я, либо он. Общение