Книжная полка Сохранить
Размер шрифта:
А
А
А
|  Шрифт:
Arial
Times
|  Интервал:
Стандартный
Средний
Большой
|  Цвет сайта:
Ц
Ц
Ц
Ц
Ц

Ломаные уши

Покупка
Артикул: 872500.01.99
Доступ онлайн
695 ₽
В корзину
Книга легенды отечественного спорта Александра Иваницкого, лауреата 2019 года ведущего литературного журнала России «Наш современник». Это повесть о великих борцах: А. Медведе, И. Поддубном, А. Мазуре, якутском самородке Р. Дмитриеве, сибиряке И. Ярыгине, аварце А. Алиеве, осетинском богатыре С. Андиеве, турецких пехлеванах Х. Каплане и А. Айике, иранце Р. Тахти. Но книга посвящена им лишь отчасти. Она о заморыше, чудом выжившем в блокаде, о послевоенной ребячьей вольнице, о пути от никчемного волейболиста к чемпионскому пьедесталу силачей, о руководителе спортивного вещания на Гостелерадио СССР, отвечавшем за трансляции с московской Олимпиады, о тех, с кем сводила его судьба: В. Высоцком, писателе В. Астафьеве, экстрасенсе А. Кашпировском, авторитетной в определенных кругах фигуре О. Квантаришвили, феноменальном штангисте Ю. Власове, кинорежиссере Ларисе Шепитько, муже Галины Брежневой Ю. Чурбанове, о роковой встрече с Президентом РФ В.В. Путиным.
Иваницкий, А. В. Ломаные уши : художественная литература / А. В. Иваницкий. - Москва : Вече, 2020. - 384 с. - ISBN 978-5-4484-1961-4. - Текст : электронный. - URL: https://znanium.ru/catalog/product/2239760 (дата обращения: 19.11.2026). – Режим доступа: по подписке.
Фрагмент текстового слоя документа размещен для индексирующих роботов
Александр  ИВАНИЦКИЙ
Москва
«Вече»
ЛОМАНЫЕ
УШИ


УДК 821.161.1-1
ББК 84(2Рос=Рус)6
 
И19
© Иваницкий А.В., 2020
© ООО «Издательство «Вече», 2020
ISBN 978-5-4484-1961-4
Иваницкий, А.В.
Ломаные уши / Александр Иваницкий. – М.: Вече, 2020. – 384 с.
ISBN 978-5-4484-1961-4
Знак информационной продукции 16+
Книга легенды отечественного спорта Александра Иваницкого, лауреата 2019 года 
ведущего литературного журнала России «Наш современник». Это повесть о великих 
борцах: А. Медведе, И. Поддубном, А. Мазуре, якутском самородке Р. Дмитриеве, сибиряке И. Ярыгине, аварце А. Алиеве, осетинском богатыре С. Андиеве, турецких пехлеванах 
Х. Каплане и А. Айике, иранце Р. Тахти. Но книга посвящена им лишь отчасти. 
Она о заморыше, чудом выжившем в блокаде, о послевоенной ребячьей вольнице, 
о пути от никчемного волейболиста к чемпионскому пьедесталу силачей, о руководителе спортивного вещания на Гостелерадио СССР, отвечавшем за трансляции с московской 
Олимпиады, о тех, с кем сводила его судьба: В. Высоцком, писателе В. Астафьеве, экстрасенсе А. Кашпировском, авторитетной в определенных кругах фигуре О. Квантаришвили, 
феноменальном штангисте Ю. Власове, кинорежиссере Ларисе Шепитько, муже Галины 
Брежневой Ю. Чурбанове, о роковой встрече с Президентом РФ В.В. Путиным.
УДК 821.161.1-1
ББК 84(2Рос=Рус)6
И19
В книге использованы произведения художников 
А.А. Дейнеки «На Донбассе» (с. 36) и «Раздолье» (с. 172), 
А.Н. Самохвалова «Стадион» (с. 103), М.З. Шагала «Акробатка» (с. 209).
В оформлении обложки использована скульптура Ф.-Г. Менаже, 
а также картина художника С.И. Терюшина из собрания А.В. Иваницкого
На с. 72 использовано изображение из коллекции фотобанка PhotoXPress


ТАКИХ НЕ ЗНАЕМ 
(вместо предисловия)
Раннее июльское утро. Пологий спуск к Оке порос сосняком, пронизанным лучами солнца. В лесу дышится легко, и, пробежавшись не в тягость, приступаю к зарядке.
Поблизости тем же самым увлеченно занимается молодой парень. Он отжимается, приседает в разножке, крутит 
бедрами. Все его упражнения с явно борцовским уклоном. 
На сходящих курсах мы пересекаемся. Так и есть — у него 
ломаные уши.
— Борец? — показывая на мои «пельмени», интересуется коллега и, не дождавшись ответа, гордо заявляет: — 
Между прочим, я — мастер спорта!
Решаю сбить с него спесь:
— Ну а я заслуженный-перезаслуженный! Иваницкий 
моя фамилия.
На мгновение он задумывается, что-то прокручивая 
в своей голове, и затем пренебрежительно роняет:
— Не-а! О таком не слышал!
На том и расходимся.
Во время вояжа в Нагано на зимние Олимпийские игры 
1998 года я заглянул в гости к молодой супружеской паре 
спецкоров российского телевидения, работавших в Токио. 
За ужином завязался разговор, и хозяин, вставив кассету 
в видик, попросил меня пояснить им некоторые реалии. 
На экране монитора замелькали черно-белые кадры до
военной кинохроники: галечный пляж, загорелые мужики 
в сатиновых трусах по колено с разбегу ныряют в набегающие волны. На заднем плане пальмы, фасад санаторного 
здания с помпезной анфиладой колонн. Объясняю, что, 
скорее всего, кинопленка запечатлела шахтеров, отдыхавших в Сочи.
— Рабочие... в курортный сезон на Черном море?!
— А что тут странного? — пожимаю плечами. — Скорее всего, засняты не простые углекопы, а орденоносные 
стахановцы. Ну а тех, кого обошли наградами, по профсоюзным путевкам направляли оздоровляться в профилактории, дома отдыха. Детей летом «ссылали» в пионерские 
лагеря, студенты ехали в студенческие, интеллигенция, 
или, по-иному, служащие, всему предпочитали турпоходы, 
сплавы на байдарках или покоряли горные вершины. А вот 
я предпочитал отдыхать дикарем. Койку на море снимал за 
рубль. Билет на самолет в оба конца стоил тридцатку. На 
еду за глаза хватало трешки в день.
Молодая пара с недоумением таращится на меня, словно я поведал им на ночь рождественскую сказку.
С подобным пониманием прошлого мне приходилось сталкиваться частенько. Так что все выходило, как 
предсказывал Бунин: «Наши дети, внуки не будут в состоянии даже представить себе ту Россию, в которой мы 
когда-то (то есть вчера) жили, которую мы не ценили, не 
понимали...»
Отсюда истоки моего желания рассказать не только 
о спорте, а о недавнем прошлом, его вроде бы малозначимых бытовых деталях, о судьбах обычных и легендарных 
личностей: о почти забытом российском пророке Иване 
Солоневиче, считай что супротивнике Ивана Поддубного; о писателе Всеволоде Иванове, «сфоткавшем» в своем 
произведении «Факир на час» цирковую борьбу; о Николае Васильевиче Гоголе, запечатлевшем в своем «Вие» 
мое родовое гнездо; об укротителе американских суперменов штангисте Юрии Власове и его антиподе Леониде 


Жаботинском; о боксере-«полиглоте» Владимире Попенченко; о знаменитых борцах Александре Медведе, Борисе 
Гуревиче, чье изваяние в бронзе установлено в Нью-Йорке перед зданием ООН; о Романе Дмитриеве, Али Алиеве, 
Гураме Сагарадзе, Савкудзе Дзарасове, Сослане Андиеве, 
Анатолии Парфенове; о турецком пехлеване Хамиде Каплане, иранце Гуляме Реза Тахти, болгарине Лютви Ахмедове; о мафиозном американском арбитре Стиве Иванове; о наших тренерах-батянях и хоккейном гуру Анатолии 
Тарасове; о нарочито забытом поэте, драматурге, эссеисте Владимире Казакове и его вельможном «друге», зяте 
Генсека, то бишь Л.И. Брежнева, Юрии Чурбанове; о колоритной мафиозной фигуре Отари Квантришвили и моем 
кореше Владимире Горбатенко; о писателе-деревенщике 
Викторе Астафьеве, Владимире Высоцком, кинорежиссерах Ларисе Шепитько и Элеме Климове; о личной встрече 
с Владимиром Владимировичем Путиным, обернувшейся 
для меня годами прозябания; об обычно-необычном деревенском мужике Михаиле, архимандрите Сильвестре, 
виртуозном спортивном комментаторе Вадиме Синявском и его антагонисте Николае Озерове; о «психотерапевте» Анатолии Кашпировском, которому, к сожалению, 
именно я помог пробиться на всесоюзный телеэкран, и о 
многих других.
Я попытался показать их в обыденных ситуациях, не 
при украшенных, со своими достоинствами и слабостями. 
Кто-то может не согласиться с таким взглядом на них. Но 
они воспринимались мной именно таковыми.
Мои воспоминания адресованы всем, в том числе и людям, никак не связанным со спортом или знакомым с ним 
понаслышке. Надеюсь, что особенно им будет любопытно 
заглянуть за спортивные кулисы. Прошлое приходилось 
пропускать через себя потому, что мне самому захотелось понять, благодаря чему блокадный заморыш сумел 
пробиться в элиту Большого спорта. Быть может, оттого 
меня и многовато в книге. Извините сей то ли малый, то ли 


огромный грех. Пытался было поступать иначе — увы, не 
получилось.
А кроме того, тысяча извинений тем, кого обошел 
вниманием: кряжистому сибиряку Геннадию Сапунову, 
первоклассному борцу, возведшему на Олимп десятки 
своих учеников, грузину Роману Руруа, путь которого 
к триумфу в олимпийском Мехико-Сити начинался с кочегарки, Рустему Казакову, первому крымскому татарину, 
завоевавшему олимпийское золото, и многим, многим 
другим...


ЧУДЕН ДНЕПР 
ПРИ ТИХОЙ ПОГОДЕ...
Раньше мне казалось, что борцы-удальцы появляются 
на свет Божий эдакими богатырями с квадратными челюстями, словно голливудская кинозвезда Шварценеггер и, 
подобно Гераклу, играючи расправляются со змеюками, 
заползшими к нему в колыбель.
Но они, как и все смертные, рождаются недотыками. 
И лишь годы спустя, став асами своего дела, охолонув 
от турниров, превращаются в людей самых разных профессий: кандидатов всяческих наук, журналистов, врачей, политиканов — думцев, а иные затесываются и в 
мафиозные упыри. Всяко бывает. Не пожалеть бы и Нобелевской премии тому, кто откроет место и время возХата. Худ. Н.Н. Дубовской. Из коллекции автора


никновения точек-узелочков вот таких удивительных 
перевоплощений!
«Волга» зеленого цвета, чтобы не раздражала своей 
механической сутью, сливалась с природой, летит-мчит по 
Минскому шоссе. Напахавшись за день в своем телевизионном «Останкино», я тороплюсь домой в Кунцево. Июльское солнце, клонясь к закату, лепит прямо в глаза. В который раз сетую на себя, что из-за своего разгильдяйства 
так и не удосужился приобрести темные очки. На автомате 
включаю радио. Всенародно любимый артист М. Ульянов 
читает что-то до боли знакомое. Ерзаю на сиденье от досады, но не могу сразу сообразить, что это за произведение:
«С северной стороны все заслоняла крутая гора и подошвою своею оканчивалась у самого двора. При взгляде 
на нее снизу она казалась еще круче, и на высокой верхушке ее торчали кое-где неправильные стебли тощего 
бурьяна и чернели на светлом небе... Она была вся изрыта 
дождевыми промоинами и проточинами. На крутом косогоре ее в двух местах торчали две хаты; над одною из них 
раскидывала ветви широкая яблоня, подпертая у корня 
небольшими кольями с насыпною землей... С вершины вилась по всей горе дорога и, опустившись, шла мимо двора 
в селенье... Философ стоял на высшем в дворе месте, и когда оборотился и глянул в противоположную сторону, ему 
представился совершенно другой вид. Селение вместе 
с отлогостью скатывалось на равнину. Необозримые луга 
открывались на далекое пространство; яркая зелень их 
темнела по мере отдаления, и целые ряды селений синели 
вдали, хотя расстояние их было более нежели на двадцать 
верст. С правой стороны этих лугов тянулись горы, и чуть 
заметною вдали полосою горел и темнел Днепр».
Фу ты, так это же гоголевский «Вий» — повесть о злоключениях бурсака Хомы, которого оседлала старуха, 
обернувшаяся ведьмой. Но «философу» удалось взнуздать 
ее, и он понесся по «воздусям», огревая каргу поленом, да 


так старательно, что колдунья околела. Представьте его 
ужас, когда он обнаружил, что укокошил не беззубую тварюгу, а неслыханной красоты панночку...
Спохватываюсь, пугаясь наваждения, навалившегося 
на меня; солнце размылось, и передо мною вырисовалась 
узкая, сырая колея, знакомая еще с детства. Ощущение 
реальности происходящего со мной было запредельным. 
Пришлось тормознуть на обочине. Никогда ни до, ни после 
со мной не происходило ничего подобного. Меня как бы 
перенесли в Прохоривку — родное село отца, вольготно 
раскинувшееся на левобережье Днепра почти напротив 
Тарасовой могилы, примерно километрах в семидесяти 
вниз по течению от Киева.
Хата родителей отца прилепилась у подножия Михайловой горы. На ее пологой вершине до наших дней чудом 
уцелела усадьба известного в прошлом писателя, историка, ботаника, первого ректора Киевского университета 
М.А. Максимовича.
В письме к Вяземскому в 1833 году Максимович сообщал, 
что собирается сопоставить «поэтическое однородство плача Ярославны с украинскими старыми песнями и очень хотел бы знать суждение Пушкина по этому поводу... которому 
просит покорнейше передать свой усердный поклон». Под 
гостеприимным кровом этой усадьбы кто только не побывал! Находили здесь приют и Гоголь, и Шевченко. В ректорском парке до сих пор высится огроменный дуб. Краеведы 
уверяют, что ему около семи сотен лет.  Кора патриарха 
в извилистых трещинах не то морщин, не то шрамов, оставленных столетиями.  Его ветви-лапищи опираются на костыли-подпорки, а неохватный ствол защищен хлипкой оградой 
от лиходейных наскоков шалых экскурсантов.
Домчав до дома, отыскиваю в книжном шкафу «Вия»: 
«Между тем распространились везде слухи, что дочь одного из богатейших сотников, которого хутор находился 
в пятидесяти верстах от Киева, возвратилась в один день 
с прогулки вся избитая, едва имевшая силы добресть до 


отцовского дома, находится при смерти и перед смертным 
часом изъявила желание, чтобы отходную по ней и молитвы в продолжение трех дней после смерти читал один из 
киевских семинаристов: Хома Брут. Об этом философ узнал 
от самого ректора...»
Все те, кто когда-либо зачитывался, по утверждению 
Николая Васильевича, этим народным преданием, которое автор не хотел ни в чем изменить и передал его нам 
«почти в такой же простоте, как слышал», наверняка помнят, что бурсак, доставленный на хутор под суровым приглядом казаков пана сотника, в предчувствии напастей задумал было дать деру: «Философ стоял на высшем в дворе 
месте... Селение... скатывалось на равнину. Необозримые 
луга открывались на далекое пространство...
— Эх, славное место! — сказал философ. — Вот тут бы 
жить, ловить рыбу в Днепре и в прудах, охотиться с тенетами или с ружьем за стрепетами и кроншнепами! Впрочем, 
я думаю, и дроф немало в этих лугах. Фруктов же можно 
насушить и продать в город множество или, еще лучше, 
выкурить из них водку; потому что водка из фруктов ни 
с каким пенником не сравнится. Да не мешает подумать 
и о том, как бы улизнуть отсюда.
Он приметил за плетнем маленькую дорожку, совершенно закрытую разросшимся бурьяном, и поставил машинально на нее ногу, думая наперед только прогуляться, а потом 
тихомолком, промеж хат, да и махнуть в поле, как внезапно 
почувствовал на своем плече довольно крепкую руку».
На уровне шестого чувства я ощутил, что автор «Вия» 
увидел мою Прохоривку именно такой, с усадебной кручи, 
с высоты птичьего полета, и передал потомкам ее голографический оттиск. Это место в парке отмечено вековой сосной, которая так и зовется сосной Гоголя.
Не помню точно, где и когда я наткнулся на упоминание, что он услышал предание о «Вие» от некоего сельского батюшки. Не от моего ли прапрадеда — местного 
священника? Если так, то, памятуя о набожности Гоголя, 


Доступ онлайн
695 ₽
В корзину