Ломаные уши
Покупка
Тематика:
Современная российская литература
Издательство:
Спорт
Год издания: 2020
Кол-во страниц: 384
Возрастное ограничение: 16+
Дополнительно
Вид издания:
Художественная литература
Уровень образования:
Дополнительное профессиональное образование
ISBN: 978-5-4484-1961-4
Артикул: 872500.01.99
Книга легенды отечественного спорта Александра Иваницкого, лауреата 2019 года ведущего литературного журнала России «Наш современник». Это повесть о великих борцах: А. Медведе, И. Поддубном, А. Мазуре, якутском самородке Р. Дмитриеве, сибиряке И. Ярыгине, аварце А. Алиеве, осетинском богатыре С. Андиеве, турецких пехлеванах Х. Каплане и А. Айике, иранце Р. Тахти. Но книга посвящена им лишь отчасти. Она о заморыше, чудом выжившем в блокаде, о послевоенной ребячьей вольнице, о пути от никчемного волейболиста к чемпионскому пьедесталу силачей, о руководителе спортивного вещания на Гостелерадио СССР, отвечавшем за трансляции с московской Олимпиады, о тех, с кем сводила его судьба: В. Высоцком, писателе В. Астафьеве, экстрасенсе А. Кашпировском, авторитетной в определенных кругах фигуре О. Квантаришвили, феноменальном штангисте Ю. Власове, кинорежиссере Ларисе Шепитько, муже Галины Брежневой Ю. Чурбанове, о роковой встрече с Президентом РФ В.В. Путиным.
Скопировать запись
Фрагмент текстового слоя документа размещен для индексирующих роботов
Александр ИВАНИЦКИЙ Москва «Вече» ЛОМАНЫЕ УШИ
УДК 821.161.1-1 ББК 84(2Рос=Рус)6 И19 © Иваницкий А.В., 2020 © ООО «Издательство «Вече», 2020 ISBN 978-5-4484-1961-4 Иваницкий, А.В. Ломаные уши / Александр Иваницкий. – М.: Вече, 2020. – 384 с. ISBN 978-5-4484-1961-4 Знак информационной продукции 16+ Книга легенды отечественного спорта Александра Иваницкого, лауреата 2019 года ведущего литературного журнала России «Наш современник». Это повесть о великих борцах: А. Медведе, И. Поддубном, А. Мазуре, якутском самородке Р. Дмитриеве, сибиряке И. Ярыгине, аварце А. Алиеве, осетинском богатыре С. Андиеве, турецких пехлеванах Х. Каплане и А. Айике, иранце Р. Тахти. Но книга посвящена им лишь отчасти. Она о заморыше, чудом выжившем в блокаде, о послевоенной ребячьей вольнице, о пути от никчемного волейболиста к чемпионскому пьедесталу силачей, о руководителе спортивного вещания на Гостелерадио СССР, отвечавшем за трансляции с московской Олимпиады, о тех, с кем сводила его судьба: В. Высоцком, писателе В. Астафьеве, экстрасенсе А. Кашпировском, авторитетной в определенных кругах фигуре О. Квантаришвили, феноменальном штангисте Ю. Власове, кинорежиссере Ларисе Шепитько, муже Галины Брежневой Ю. Чурбанове, о роковой встрече с Президентом РФ В.В. Путиным. УДК 821.161.1-1 ББК 84(2Рос=Рус)6 И19 В книге использованы произведения художников А.А. Дейнеки «На Донбассе» (с. 36) и «Раздолье» (с. 172), А.Н. Самохвалова «Стадион» (с. 103), М.З. Шагала «Акробатка» (с. 209). В оформлении обложки использована скульптура Ф.-Г. Менаже, а также картина художника С.И. Терюшина из собрания А.В. Иваницкого На с. 72 использовано изображение из коллекции фотобанка PhotoXPress
ТАКИХ НЕ ЗНАЕМ (вместо предисловия) Раннее июльское утро. Пологий спуск к Оке порос сосняком, пронизанным лучами солнца. В лесу дышится легко, и, пробежавшись не в тягость, приступаю к зарядке. Поблизости тем же самым увлеченно занимается молодой парень. Он отжимается, приседает в разножке, крутит бедрами. Все его упражнения с явно борцовским уклоном. На сходящих курсах мы пересекаемся. Так и есть — у него ломаные уши. — Борец? — показывая на мои «пельмени», интересуется коллега и, не дождавшись ответа, гордо заявляет: — Между прочим, я — мастер спорта! Решаю сбить с него спесь: — Ну а я заслуженный-перезаслуженный! Иваницкий моя фамилия. На мгновение он задумывается, что-то прокручивая в своей голове, и затем пренебрежительно роняет: — Не-а! О таком не слышал! На том и расходимся. Во время вояжа в Нагано на зимние Олимпийские игры 1998 года я заглянул в гости к молодой супружеской паре спецкоров российского телевидения, работавших в Токио. За ужином завязался разговор, и хозяин, вставив кассету в видик, попросил меня пояснить им некоторые реалии. На экране монитора замелькали черно-белые кадры до
военной кинохроники: галечный пляж, загорелые мужики в сатиновых трусах по колено с разбегу ныряют в набегающие волны. На заднем плане пальмы, фасад санаторного здания с помпезной анфиладой колонн. Объясняю, что, скорее всего, кинопленка запечатлела шахтеров, отдыхавших в Сочи. — Рабочие... в курортный сезон на Черном море?! — А что тут странного? — пожимаю плечами. — Скорее всего, засняты не простые углекопы, а орденоносные стахановцы. Ну а тех, кого обошли наградами, по профсоюзным путевкам направляли оздоровляться в профилактории, дома отдыха. Детей летом «ссылали» в пионерские лагеря, студенты ехали в студенческие, интеллигенция, или, по-иному, служащие, всему предпочитали турпоходы, сплавы на байдарках или покоряли горные вершины. А вот я предпочитал отдыхать дикарем. Койку на море снимал за рубль. Билет на самолет в оба конца стоил тридцатку. На еду за глаза хватало трешки в день. Молодая пара с недоумением таращится на меня, словно я поведал им на ночь рождественскую сказку. С подобным пониманием прошлого мне приходилось сталкиваться частенько. Так что все выходило, как предсказывал Бунин: «Наши дети, внуки не будут в состоянии даже представить себе ту Россию, в которой мы когда-то (то есть вчера) жили, которую мы не ценили, не понимали...» Отсюда истоки моего желания рассказать не только о спорте, а о недавнем прошлом, его вроде бы малозначимых бытовых деталях, о судьбах обычных и легендарных личностей: о почти забытом российском пророке Иване Солоневиче, считай что супротивнике Ивана Поддубного; о писателе Всеволоде Иванове, «сфоткавшем» в своем произведении «Факир на час» цирковую борьбу; о Николае Васильевиче Гоголе, запечатлевшем в своем «Вие» мое родовое гнездо; об укротителе американских суперменов штангисте Юрии Власове и его антиподе Леониде
Жаботинском; о боксере-«полиглоте» Владимире Попенченко; о знаменитых борцах Александре Медведе, Борисе Гуревиче, чье изваяние в бронзе установлено в Нью-Йорке перед зданием ООН; о Романе Дмитриеве, Али Алиеве, Гураме Сагарадзе, Савкудзе Дзарасове, Сослане Андиеве, Анатолии Парфенове; о турецком пехлеване Хамиде Каплане, иранце Гуляме Реза Тахти, болгарине Лютви Ахмедове; о мафиозном американском арбитре Стиве Иванове; о наших тренерах-батянях и хоккейном гуру Анатолии Тарасове; о нарочито забытом поэте, драматурге, эссеисте Владимире Казакове и его вельможном «друге», зяте Генсека, то бишь Л.И. Брежнева, Юрии Чурбанове; о колоритной мафиозной фигуре Отари Квантришвили и моем кореше Владимире Горбатенко; о писателе-деревенщике Викторе Астафьеве, Владимире Высоцком, кинорежиссерах Ларисе Шепитько и Элеме Климове; о личной встрече с Владимиром Владимировичем Путиным, обернувшейся для меня годами прозябания; об обычно-необычном деревенском мужике Михаиле, архимандрите Сильвестре, виртуозном спортивном комментаторе Вадиме Синявском и его антагонисте Николае Озерове; о «психотерапевте» Анатолии Кашпировском, которому, к сожалению, именно я помог пробиться на всесоюзный телеэкран, и о многих других. Я попытался показать их в обыденных ситуациях, не при украшенных, со своими достоинствами и слабостями. Кто-то может не согласиться с таким взглядом на них. Но они воспринимались мной именно таковыми. Мои воспоминания адресованы всем, в том числе и людям, никак не связанным со спортом или знакомым с ним понаслышке. Надеюсь, что особенно им будет любопытно заглянуть за спортивные кулисы. Прошлое приходилось пропускать через себя потому, что мне самому захотелось понять, благодаря чему блокадный заморыш сумел пробиться в элиту Большого спорта. Быть может, оттого меня и многовато в книге. Извините сей то ли малый, то ли
огромный грех. Пытался было поступать иначе — увы, не получилось. А кроме того, тысяча извинений тем, кого обошел вниманием: кряжистому сибиряку Геннадию Сапунову, первоклассному борцу, возведшему на Олимп десятки своих учеников, грузину Роману Руруа, путь которого к триумфу в олимпийском Мехико-Сити начинался с кочегарки, Рустему Казакову, первому крымскому татарину, завоевавшему олимпийское золото, и многим, многим другим...
ЧУДЕН ДНЕПР ПРИ ТИХОЙ ПОГОДЕ... Раньше мне казалось, что борцы-удальцы появляются на свет Божий эдакими богатырями с квадратными челюстями, словно голливудская кинозвезда Шварценеггер и, подобно Гераклу, играючи расправляются со змеюками, заползшими к нему в колыбель. Но они, как и все смертные, рождаются недотыками. И лишь годы спустя, став асами своего дела, охолонув от турниров, превращаются в людей самых разных профессий: кандидатов всяческих наук, журналистов, врачей, политиканов — думцев, а иные затесываются и в мафиозные упыри. Всяко бывает. Не пожалеть бы и Нобелевской премии тому, кто откроет место и время возХата. Худ. Н.Н. Дубовской. Из коллекции автора
никновения точек-узелочков вот таких удивительных перевоплощений! «Волга» зеленого цвета, чтобы не раздражала своей механической сутью, сливалась с природой, летит-мчит по Минскому шоссе. Напахавшись за день в своем телевизионном «Останкино», я тороплюсь домой в Кунцево. Июльское солнце, клонясь к закату, лепит прямо в глаза. В который раз сетую на себя, что из-за своего разгильдяйства так и не удосужился приобрести темные очки. На автомате включаю радио. Всенародно любимый артист М. Ульянов читает что-то до боли знакомое. Ерзаю на сиденье от досады, но не могу сразу сообразить, что это за произведение: «С северной стороны все заслоняла крутая гора и подошвою своею оканчивалась у самого двора. При взгляде на нее снизу она казалась еще круче, и на высокой верхушке ее торчали кое-где неправильные стебли тощего бурьяна и чернели на светлом небе... Она была вся изрыта дождевыми промоинами и проточинами. На крутом косогоре ее в двух местах торчали две хаты; над одною из них раскидывала ветви широкая яблоня, подпертая у корня небольшими кольями с насыпною землей... С вершины вилась по всей горе дорога и, опустившись, шла мимо двора в селенье... Философ стоял на высшем в дворе месте, и когда оборотился и глянул в противоположную сторону, ему представился совершенно другой вид. Селение вместе с отлогостью скатывалось на равнину. Необозримые луга открывались на далекое пространство; яркая зелень их темнела по мере отдаления, и целые ряды селений синели вдали, хотя расстояние их было более нежели на двадцать верст. С правой стороны этих лугов тянулись горы, и чуть заметною вдали полосою горел и темнел Днепр». Фу ты, так это же гоголевский «Вий» — повесть о злоключениях бурсака Хомы, которого оседлала старуха, обернувшаяся ведьмой. Но «философу» удалось взнуздать ее, и он понесся по «воздусям», огревая каргу поленом, да
так старательно, что колдунья околела. Представьте его ужас, когда он обнаружил, что укокошил не беззубую тварюгу, а неслыханной красоты панночку... Спохватываюсь, пугаясь наваждения, навалившегося на меня; солнце размылось, и передо мною вырисовалась узкая, сырая колея, знакомая еще с детства. Ощущение реальности происходящего со мной было запредельным. Пришлось тормознуть на обочине. Никогда ни до, ни после со мной не происходило ничего подобного. Меня как бы перенесли в Прохоривку — родное село отца, вольготно раскинувшееся на левобережье Днепра почти напротив Тарасовой могилы, примерно километрах в семидесяти вниз по течению от Киева. Хата родителей отца прилепилась у подножия Михайловой горы. На ее пологой вершине до наших дней чудом уцелела усадьба известного в прошлом писателя, историка, ботаника, первого ректора Киевского университета М.А. Максимовича. В письме к Вяземскому в 1833 году Максимович сообщал, что собирается сопоставить «поэтическое однородство плача Ярославны с украинскими старыми песнями и очень хотел бы знать суждение Пушкина по этому поводу... которому просит покорнейше передать свой усердный поклон». Под гостеприимным кровом этой усадьбы кто только не побывал! Находили здесь приют и Гоголь, и Шевченко. В ректорском парке до сих пор высится огроменный дуб. Краеведы уверяют, что ему около семи сотен лет. Кора патриарха в извилистых трещинах не то морщин, не то шрамов, оставленных столетиями. Его ветви-лапищи опираются на костыли-подпорки, а неохватный ствол защищен хлипкой оградой от лиходейных наскоков шалых экскурсантов. Домчав до дома, отыскиваю в книжном шкафу «Вия»: «Между тем распространились везде слухи, что дочь одного из богатейших сотников, которого хутор находился в пятидесяти верстах от Киева, возвратилась в один день с прогулки вся избитая, едва имевшая силы добресть до
отцовского дома, находится при смерти и перед смертным часом изъявила желание, чтобы отходную по ней и молитвы в продолжение трех дней после смерти читал один из киевских семинаристов: Хома Брут. Об этом философ узнал от самого ректора...» Все те, кто когда-либо зачитывался, по утверждению Николая Васильевича, этим народным преданием, которое автор не хотел ни в чем изменить и передал его нам «почти в такой же простоте, как слышал», наверняка помнят, что бурсак, доставленный на хутор под суровым приглядом казаков пана сотника, в предчувствии напастей задумал было дать деру: «Философ стоял на высшем в дворе месте... Селение... скатывалось на равнину. Необозримые луга открывались на далекое пространство... — Эх, славное место! — сказал философ. — Вот тут бы жить, ловить рыбу в Днепре и в прудах, охотиться с тенетами или с ружьем за стрепетами и кроншнепами! Впрочем, я думаю, и дроф немало в этих лугах. Фруктов же можно насушить и продать в город множество или, еще лучше, выкурить из них водку; потому что водка из фруктов ни с каким пенником не сравнится. Да не мешает подумать и о том, как бы улизнуть отсюда. Он приметил за плетнем маленькую дорожку, совершенно закрытую разросшимся бурьяном, и поставил машинально на нее ногу, думая наперед только прогуляться, а потом тихомолком, промеж хат, да и махнуть в поле, как внезапно почувствовал на своем плече довольно крепкую руку». На уровне шестого чувства я ощутил, что автор «Вия» увидел мою Прохоривку именно такой, с усадебной кручи, с высоты птичьего полета, и передал потомкам ее голографический оттиск. Это место в парке отмечено вековой сосной, которая так и зовется сосной Гоголя. Не помню точно, где и когда я наткнулся на упоминание, что он услышал предание о «Вие» от некоего сельского батюшки. Не от моего ли прапрадеда — местного священника? Если так, то, памятуя о набожности Гоголя,