Торжество образа: визуальные и ритуальные формы римской императорской власти в V веке
Покупка
Издательство:
Наука
Год издания: 2025
Кол-во страниц: 337
Дополнительно
Вид издания:
Монография
Уровень образования:
ВО - Магистратура
ISBN: 978-5-02-041445-7
Артикул: 871529.01.99
Монография «Торжество образа: визуальные и ритуальные формы римской императорской власти в V веке» посвящена исследованию способов репрезентации императорской власти в Поздней Римской империи. Особое
внимание уделяется дворцовому церемониалу, системе публичных ритуалов и визуальных образов — от оформления дворцов и обрядов поклонения до статуй, монет и знаков чиновничьего статуса. Анализируя дминистративные структуры, церемониальные практики и материальные носители власти, автор показывает, как императорское присутствие в V веке формировалось через ритуал, архитектуру и визуальные символы, охватывая все сферы
позднеантичной жизни.
Скопировать запись
Фрагмент текстового слоя документа размещен для индексирующих роботов
Москва Санкт-Петербург Наука В. А. Конопаткин ТоржесТво образа: визуальные и риТуальные формы римской импераТорской власТи в V веке
УДК 94(3)
ББК 63.3(0)32
К64
Реценз ент ы:
д-р ист. наук И. О. Князький
канд. ист. наук В. О. Никишин
канд. ист. наук А. М. Скворцов
Коноп аткин В. А. Торжество образа: визуальные и ритуальные формы
римской императорской власти в V веке. — М.: СПб.: Наука, 2025. — 326 с.
ISBN 978-5-02-041445-7
Монография «Торжество образа: визуальные и ритуальные формы римской императорской власти в V веке» посвящена исследованию способов
репрезентации императорской власти в Поздней Римской империи. Особое
внимание уделяется дворцовому церемониалу, системе публичных ритуалов
и визуальных образов — от оформления дворцов и обрядов поклонения до
статуй, монет и знаков чиновничьего статуса. Анализируя административные
структуры, церемониальные практики и материальные носители власти,
автор показывает, как императорское присутствие в V веке формировалось
через ритуал, архитектуру и визуальные символы, охватывая все сферы
позднеантичной жизни.
ISBN 978-5-02-041445-7
© Конопаткин В. А., 2025
© ФГБУ «Издательство «Наука», редакционно-издательское оформление, 2025
Что значит быть императором в мире, где империя распадается, а сама фигура правителя — уже не столько реальное должностное лицо, сколько образ? В V веке Римская империя переживала институциональный кризис: армия становилась ненадежной, бюрократия усугублялась, границы осыпались, при этом роль императора все еще оставалась ключевой. Парадоксально, но именно в этот момент образ августа становится в чем-то более значимым, чем его реальная власть. Настоящая книга посвящена репрезентации императорской власти в Поздней Римской империи — тем символическим и ритуальным механизмам, с помощью которых фигура правителя продолжала быть центром политического и культурного порядка, даже тогда, когда рушились внешние опоры этой власти. Речь идет не о заговорах и военных кампаниях, не о реформах или юридических новациях, а о том, как власть выглядела, как она «присутствовала» в глазах подданных и насколько воспринималась в качестве законной. Многочисленные церемонии, изображения, тексты, титулы, архитектурные решения и правовые формулы были не просто украшениями власти. Они были языком, на котором власть говорила с обществом. Через него она убеждала, внушала, воспроизводилась. И если Римская империя продолжала существовать — пусть даже как идея, — то в значительной степени благодаря незыблемости этого языка. В настоящее время данная проблематика переживает новый всплеск научного интереса. Современные ученые переосмысливают место императора в сложной системе управления Римской империей, анализируя не только формальные полномочия правителя, но и те механизмы, которые позволяли конкретному человеку приобретать и поддерживать свой императорский ста
тус. Вопросы сохранения и передачи власти, взаимодействие с различными социальными группами (армией, сенатом, провинциальными элитами, городским населением), а также символические стратегии репрезентации императорского величия образуют то проблемное поле, которое продолжает привлекать внимание исследователей, изучающих природу Римской империи. В 1995 г. российский историк Ю. Л. Бессмертный отметил, что к концу XX в. в научных кругах появился растущий интерес к феноменам, непосредственно связанным с социокультурным способом властвования1. Лишь антиковедение как традиционно консервативное направление исторической науки долго оставалось в стороне от этого тренда. В отечественной историографии до сих пор пристальному изучению в этом ключе подвергалась преимущественно эпоха Средневековья2, а Античность, в особенности поздняя, долгое время изучалась по лекалам, заданным еще в XIX в. Совсем недавно актуальность этой темы подчеркнул А. В. Махлаюк в статье «Быть императором в Римском мире. Новые ответы на старые вопросы»3. Автор анализирует три книги, вышедшие в 2023 г.4, предметом которых являются не конкретные императоры, а общие аспекты их положения и деятельности как верховных правителей5. А. В. Махлаюк справедливо отметил, что с 1990-х гг. вышло значительное число работ, посвященных различным аспектам императорской власти: ритуально-церемониальным практикам с участием императоров, их повседневной жизни, титулатуре и неофициальным прозвищам, репрезентативным образам6. Несмотря на значительное количество исследований, посвященных отдельным аспектам императорской власти в Поздней Римской империи, мировая историография до сих пор испытывает недостаток комплексных работ, в которых были бы системно проанализированы различные стратегии репрезентации императорской власти. Историки часто фокусируются либо на политико-административных механизмах управления, либо на отдельных элементах символической репрезентации (монетном деле, скульптуре, архитектуре), не предлагая целостного понимания того, как эти практики взаимодействовали между собой, формируя единый образ идеального правителя. Особенно остро ощущается отсутствие работ, которые прослеживали бы взаимосвязь между традиционными римскими
представлениями о власти и трансформацией статуса императора в условиях позднеантичного общества. Недостаточно изученными остаются вопросы о том, как менялись стратегии императорского самовыражения в контексте христианизации империи, как взаимодействовали между собой различные каналы репрезентации (визуальные, ритуальные, текстуальные) и каким образом фигура императора продолжала оставаться центральным элементом политического поля даже в период нараставшего кризиса имперских институтов. Существующий пробел в историографии делает особенно актуальным исследование, которое, с одной стороны, обобщило бы накопленные данные о различных аспектах императорской власти, а с другой — предложило бы новые интерпретационные модели, позволяющие понять место и роль императора не только как политического лидера, но и как ключевой символической фигуры, вокруг которой структурировалось все пространство позднеантичной политической культуры. Такой подход позволил бы по-новому взглянуть на природу римской императорской власти, рассматривая ее не просто как набор институтов и практик, но и как сложную семиотическую систему, объединявшую правовые нормы, административные процедуры и разнообразные формы символической репрезентации. Историография Традиционно отправной точкой в изучении Поздней империи считается труд Эдуарда Гиббона «История упадка и разрушения Римской империи»7. Английский историк не только зафиксировал сакральный характер императорской власти, но и подчеркнул ее принципиально новое обоснование — божественную санкцию со стороны христианского Бога8. Особое внимание Э. Гиббон уделил анализу императорской титулатуры, отмечая два ключевых изменения: появление титула «dominus» (господин) и исчезновение упоминаний республиканских магистратур, начавшееся уже в период правления Диоклетиана. Эти процессы, по мнению исследователя, наглядно демонстрировали трансформацию системы власти: от принципата с его республиканскими пережитками к откровенному абсолютизму,
предполагавшему тотальное подчинение всех слоев населения персоне императора. Хотя Э. Гиббон первым сформулировал ключевые положения о природе власти в Поздней Римской империи, именно Теодор Моммзен систематизировал и углубил эти представления, придав им строгую научную форму9. Выдающийся немецкий историк, сохраняя преемственность гиббоновской традиции, сместил акцент на правовые аспекты императорской власти. Как и его предшественник, Т. Моммзен уделял особое внимание эволюции титулатуры, подчеркивая сакральный статус титулов dominus и augustus. При этом он интерпретировал исчезновение традиционной трехчастной формулы imperator caesar augustus как знаковый момент трансформации: от республиканской модели, где император выступал в роли магистрата, к новой концепции абсолютного монарха, стоящего над законом. Значительным вкладом Т. Моммзена стало введение в научный оборот термина «домината» (от лат. dominatus — «господство»), который трактовался им как бюрократизированная система абсолютной монархии. В отличие от эпохи принципата, сохранявшей видимость республиканских институтов и относительную автономию подданных, доминат предполагал жесткую централизацию власти, всеобщую регламентацию и полное подчинение личности государству. Этот контраст, по мнению историка, особенно ярко проявлялся в сфере права: если ранее императорская власть хотя бы формально опиралась на республиканские традиции, то теперь она обрела самодостаточное, сакрализованное обоснование. В 1978 г. Й. Бляйкен подверг сомнению правомерность разделения римского императорского правления на принципат и доминат на основании принципов, выделенных Т. Моммзеном. По его мнению, это разделение не имеет под собой реальных конституционных оснований и представляет собой скорее искусственную конструкцию. Й. Бляйкен утверждал, что Т. Моммзен ввел термины «принципат» и «доминат» для того, чтобы подчеркнуть контраст между римской традицией и восточными (в частности, персидскими) моделями власти, которые значительно повлияли на римские институты10. Такой подход, по его мнению, позволял представить позднеримскую систему правления как «чуждую» классической Античности и сделать тем самым искусственный разрыв в исторической преемственности11.
Й. Бляйкен полагал, что взгляды Т. Моммзена сформировались не столько под влиянием античных источников, сколько под воздействием социально-политического контекста XVIII—XIX вв.12 В эпоху, когда европейское общество переживало последствия наполеоновских войн и борьбу с деспотическими режимами, резкий контраст между «свободой» республиканских институтов и «тиранией» абсолютной монархии казался особенно очевидным. Именно эти обстоятельства, по мнению Й. Бляйкена, и определили интерпретацию римской истории Моммзеном, привнеся в нее элементы политической полемики своего времени. Однако предложенная Т. Моммзеном концепция домината оказала глубокое влияние на мировую историографию. Даже те исследователи, которые не использовали сам термин «доминат», по существу, воспринимали позднеантичную императорскую власть через призму его идей — как систему абсолютной монархии, радикально отличавшуюся от принципата. Особенно заметным это влияние было в дореволюционной российской науке, которая традиционно следовала за немецкой. И. В. Нетушил в своих фундаментальных трудах — «Лекциях по римской истории» (1907—1909)13 и «Обзоре римской истории» (1912)14 — последовательно применял концепцию домината, связывая его становление с кризисом III в. Аналогичную позицию занимал Ф. Ф. Зелинский в работе «Римская империя» (1912)15. По мнению И. В. Нетушила и Ф. Ф. Зелинского к концу IV в. доминат окончательно сформировался как политическая система, порвавшая с республиканскими пережитками принципата. В этом контексте поздний Рим представал наследником эллинистических монархий — как в политическом, так и в экономическом отношении. Другой дореволюционный исследователь, И. А. Покровский, рассматривал титул dominus через призму правовой семантики. Указывая на происхождение этого термина из сферы частного права (где он использовался для характеристики отношений хозяина и раба), ученый видел в его официальном употреблении симптом нараставшего деспотизма — процесса, который превращал свободных граждан в подданных, лишенных каких бы то ни было правовых гарантий16. Схожих взглядов придерживались византинисты Ю. А. Кулаковский и Ф. И. Успенский, которые отмечали, что императоры
Поздней Римской империи под влиянием Востока приобретали ореол сакральности и им поклонялись как богам, однако уже при Феодосии Великом появилась тенденция к «христианизации» власти, поскольку отныне подчеркивалась наместническая роль императора по отношению к Богу17. В советской историографии, ввиду господства классового подхода, не было принято изучать характер репрезентации императорской власти, однако важно отметить труд С. И. Ковалева «История Древнего Рима», в котором автор подчеркивал влияние Востока на императорский церемониал (строились дворцы в подражание персидским, император, как и у персов, именовался «повелителем») и отмечал, что у римлян было представление о санкционировании абсолютной власти римского монарха со стороны христианского Бога18. О последнем писал и Г. Л. Курбатов в своей «Истории Византии»19. Таким образом, советские историки во многом повторяли концепции императорской власти, созданные в начале века их соотечественниками и точно так же восходившие к Т. Моммзену. Долгое время и в зарубежной историографии доминировала интерпретация позднеримской императорской власти как абсолютной и сакрализованной, с явными заимствованиями из восточных церемониальных практик. Ярким примером этому является «История падения античного мира» (1895—1921) Отто Зеека20, где автор развивал идеи Т. Моммзена, опираясь также на концепцию «заката Европы» Отто Шпенглера. О. Зеек с сожалением констатировал утрату римлянами на рубеже эпох политических свобод, которые, по его мнению, составляли суть классической республиканской традиции. В его интерпретации установление автократического режима — прямо названного им «деспотией» — представлялось одной из ключевых причин гибели империи. Такой взгляд отражал характерный для европейской историографии того времени идеализированный образ античной свободы, противопоставленный «вырождению» позднеимперских институтов. К схожим выводам пришел М. И. Ростовцев в работе, опубликованной в 1926 г. Анализируя трансформацию императорской власти, он подчеркивал ее радикальный разрыв с республиканскими традициями. По его мнению, к концу III в. институт императорской власти окончательно утратил какой-либо конституци