Книжная полка Сохранить
Размер шрифта:
А
А
А
|  Шрифт:
Arial
Times
|  Интервал:
Стандартный
Средний
Большой
|  Цвет сайта:
Ц
Ц
Ц
Ц
Ц

Незабываемое

Покупка
Основная коллекция
Артикул: 871472.01.99
Доступ онлайн
546 ₽
В корзину
В 1937 г. видного политического деятеля Николая Бухарина арестовывают, а его супругу Анну Ларину- Бухарину объявляют ЧСИР (членом семьи изменника Родины) и отправляют в ссылку. О смерти мужа Анна узнает в Томском лагере, куда попадает по сфабрикованному обвинению. В заключении она провела 19 лет, а после освобождения написала пронзительные мемуары, в которых личная драма переплетается с трагедией эпохи Большого террора. Вспоминая годы в тюрьме и лагере, она описывает абсурд и жестокость, ставшие частью жизни сотен тысяч невинных. В книге запечатлены ее знакомство с Бухариным, предыстория «бухаринского процесса», тяжелые лагерные будни и судьбы других репрессированных. Перед читателем также предстают яркие портреты Сталина, Троцкого, Рыкова, Радека, Орджоникидзе, Ежова, Берии и других партийных деятелей. Эти мемуары не только взгляд изнутри на трагедию эпохи, но и история борьбы за правду и реабилитацию имени Бухарина, которой Анна посвятила всю жизнь.
Ларина- Бухарина, А. Незабываемое : художественная литература / А. Ларина- Бухарина. - Москва : Альпина Паблишер, 2026. - 496 с. - ISBN 978-5-9614-9979-7. - Текст : электронный. - URL: https://znanium.ru/catalog/product/2237584 (дата обращения: 19.11.2026). – Режим доступа: по подписке.
Фрагмент текстового слоя документа размещен для индексирующих роботов
Москва, 2026
Эпоха поломанных судеб


ISBN 978-5-9614-9979-7
© А. М. Ларина- Бухарина (наследники), 
1989, 2002, 2025
© ООО «Альпина Паблишер», 2026
УДК 882-94
ББК 84.Р7
Л25
ЛАРИНА- БУХАРИНА А.
Л25 Незабываемое / Анна Ларина- Бухарина. — М. : Альпина Паблишер, 
2026. —  496 с., ил.
ISBN 978-5-9614-9979-7
В 1937 г. видного политического деятеля Николая Бухарина арестовывают, 
а его супругу Анну Ларину- Бухарину объявляют ЧСИР (членом семьи 
изменника Родины) и отправляют в ссылку. О смерти мужа Анна узнает 
в Томском лагере, куда попадает по сфабрикованному обвинению. В заключении она провела 19 лет, а после освобождения написала пронзительные 
мемуары, в которых личная драма переплетается с трагедией эпохи Большого 
террора. Вспоминая годы в тюрьме и лагере, она описывает абсурд и жестокость, ставшие частью жизни сотен тысяч невинных. В книге запечатлены ее 
знакомство с Бухариным, предыстория «бухаринского процесса», тяжелые 
лагерные будни и судьбы других репрессированных. Перед читателем также 
предстают яркие портреты Сталина, Троцкого, Рыкова, Радека, Орджоникидзе, Ежова, Берии и других партийных деятелей. Эти мемуары не только 
взгляд изнутри на трагедию эпохи, но и история борьбы за правду и реабилитацию имени Бухарина, которой Анна посвятила всю жизнь.
УДК 882-94
ББК 84.Р7
Все права защищены. Никакая часть этой книги не может быть воспроизведена в какой бы 
то ни было форме и какими бы то ни было сред ствами, включая размещение в интернете 
и в корпоративных сетях, а также запись в память ЭВМ для частного или публичного использования, без письменного разрешения владельца авторских прав. По вопросу организации 
доступа к электронной библиотеке издательства обращайтесь по адресу mylib@alpina.ru.
В книге использованы фотографии из семейного архива 
А. М. Лариной-Бухариной (если не указано иное).


Содержание
От автора .............................................................................
Незабываемое ..................................................................
Приложение ................................................................
Фотоархив ...................................................................


Памяти самых близких и дорогих мне людей —  
отца и мужа посвящаю эту книгу



От автора
Я прожила с Николаем Ивановичем Бухариным и самые счастливые, и самые драматичные дни нашей жизни. Последние 
шесть месяцев были настолько тяжки, что каждый прожитый 
день можно посчитать за столетие. То, что я предлагаю теперь 
читателю, я писала многие годы, используя любой час, свободный от семейных забот и тревог. Все пережитое никогда не покидало меня ни на день, бередя душу и тревожа ум.
Так уж сложилось, что моя жизнь протекала в среде людей, 
посвятивших себя целиком, без остатка, делу революции. 
Судьба большинства тех, кого я знала еще девочкой, оказалась поистине трагичной. Сегодня имена этих «изгнанников» 
из родословной своего Отечества возвращаются советским 
людям, нашей истории.
Рассказывая о Николае Ивановиче и тех роковых событиях, 
которые мне удалось пережить вопреки безжалостным ударам 
судьбы, я упоминаю Г. Зиновьева, Л. Каменева, Г. Сокольникова, К. Радека, Ю. Пятакова и других видных партийных и государственных деятелей, оклеветавших самих себя и давших 
по причине, не требующей теперь разъяснения, клеветнические показания против Бухарина. К несчастью, не избежал 
этой горькой участи и он сам, и А. Рыков, когда, сломленные 
морально, они оговаривали друг друга на печально знаменитом 


судебном процессе по делу так называемого анти советского 
«право-троцкистского блока». Таким было это страшное время.
Конечно же, я не могла не вспомнить и своего отца Юрия 
Ларина (Михаила Александровича Лурье), человека удивительной яркости и поразительного мужества, сыгравшего, вероятно, решающую роль в формировании моих убеждений 
и моего характера. К тому же он был другом Николая Ивановича, и их дружбе я обязана тем, что с детства знала того, с кем 
соединила меня потом судьба. Обширное место в моих воспоминаниях занимает командировка Бухарина в Париж весной 
 года —  пролог событий, которые начались тем летом, а завершились судилищем  года.
Мемуары не могут не быть субъективными, но я стремилась быть правдивой и в этом стремлении предельно откровенной. Я уверена, что меня поддержал бы и сам Николай 
Иванович, в сложном характере которого не было ни малейшей фальши. Я надеюсь поэтому, что каждая деталь, каждая 
подробность будет небезразлична читателям. И пусть простят они меня и за избыток этих подробностей, и за невольные 
скачки в моем повествовании, продиктованные импульсивностью памяти. Я не утаила подробностей, которые, быть может, 
кого-то удивят и обескуражат. Но я вспоминаю чьи-то мудрые 
слова: «Не ждите от правды больше, чем она есть сама по себе».
Долго и упорно я боролась за реабилитацию Николая Ивановича и счастлива, что в возвращении его имени есть и мой 
вклад.
Благодарю своих друзей, всех тех, кто в трудные десятилетия оказывал мне моральную поддержку.



Кто прячет прошлое ревниво,
Тот вряд ли с будущим в ладу…
А.ТВАРДОВСКИЙ
В декабре  года я возвращалась в Московскую следственную тюрьму после того, как уже в течение полутора лет находилась в ссылке в Астрахани, различных этапных и следственных 
тюрьмах и, наконец, в лагере для членов семей так называемых 
врагов народа в городе Томске, где я вторично была арестована 
и отправлена в тюрьму.
В то время многих жен крупных военных и политических 
деятелей вновь вызывали из лагерей в Москву —  не для того, 
чтобы облегчить их участь, напротив, с целью ухудшить ее 
и тем самым уничтожить лишних свидетелей действительно 
совершаемых преступлений. Примерно одновременно со мной 
были вызваны в  Москву жены Гамарника, Тухачевского, 
Уборевича, жена второго секретаря Ленинградского обкома 
партии Чудова, работавшего при Кирове, —  Людмила Кузьминична Шапошникова. Все они впоследствии были расстреляны. Томский лагерь был для меня первым. До своего вторичного ареста я пробыла в нем всего лишь несколько месяцев, 
там мне пришлось пережить «бухаринский процесс» и расстрел Николая Ивановича. Именно там я особенно остро почувствовала трагедию того времени и, несмотря на ужас переживаемого лично, в большей степени стала воспринимать ее 



как трагедию Советской страны. Томский лагерь, где содержались около четырех тысяч жен «изменников Родины», был 
не единственным, а одним из многих такого типа.
Мужскую часть человечества в нем представляли тюремные надзиратели в черных шинелях, пересчитывавшие нас 
каждое утро, и ассенизатор «дядя Кака», прозванный так 
двухлетним мальчиком Юрой, заключенным в лагерь вместе 
с матерью. У всех нас, очень разных —  по моральным и интеллектуальным качествам, по прежнему положению своих 
мужей и их биографиям (были жены старых революционеров —  Шляпникова, Бела Куна, жены военных —  И. Э. Якира, 
его младшего брата, тоже расстрелянного, сестры М. Н. Тухачевского, жены руководящих партийных и советских работников союзных республик, председателей колхозов, просто 
колхозников, председателей сельсоветов, жены сотрудников 
НКВД, работавших при Ягоде), —  был общий эквивалент, 
определивший путь в этот лагерь: жены «врагов народа», как 
правило, не знающие исключений, никогда ими не бывшие. 
Но мы именовались ЧСИРы —  члены семьи изменников 
Родины. Большинство ЧСИРов в представлении лагерного 
начальства обладали, я бы сказала, абстрактными «вражескими» качествами, так как оно, начальство, само не понимало, что творится в стране. Приходил этап за этапом. Народ 
становился сам себе врагом.
Но когда лагерные начальники, в большинстве своем серые 
и малограмотные, сталкивались с женами бывших известных 
руководителей, то они представлялись им действительно врагами. На всю жизнь врезался в память эпизод, когда на второй 
день после моего прибытия в лагерь собрали «обыкновенных» 
ЧСИРов в круг перед бараками, поставили меня и жену Якира 
в центр круга и начальник, приехавший из ГУЛАГа (Главное 
управление лагерей), крикнул во весь голос: «Видите этих 



женщин, это жены злейших врагов народа; они помогали врагам 
народа в их предательской деятельности, а здесь, видите ли, 
они еще фыркают, все им не нравится, все им не так». Да мы 
и фыркнуть-то не успели, хотя нравиться там никому не могло. 
Мы были даже относительно довольны, что после долгого мучительного этапа и пересыльных тюрем наконец (как мы думали) 
добрались до места назначения.
С яростью прокричавший эти страшные слова здоровый, 
краснощекий, самодовольный начальник направился к воротам Томской тюрьмы. Заключенные в ужасе расходились. 
Были и такие, кто стал нас сторониться, но большинство негодовали. Потрясенные, мы не могли сдвинуться с места — 
было такое ощущение, будто нас пропустили сквозь строй. Так 
и стояли в оцепенении на сорокаградусном морозе, пока кто-то 
не отвел нас в барак, в наш холодный угол у окна, обросшего 
толстыми махрами снега. Двухэтажные нары были битком 
набиты женщинами. Ночь —  сплошное мучение: мало кому 
удавалось устроиться свободно, почти все лежали на боку, 
а когда хотелось переменить положение, надо было будить 
соседку, чтобы перевернуться одновременно, и начиналась 
цепная реакция всеобщего пробуж дения.
В этот день барак походил на разворошенный улей. Все 
взволнованно обсуждали случившееся. Иные злобствовали: 
«Вот, натворили эти бухарины и якиры, а наши мужья и мы 
из-за них страдаем». Остальные ругали начальника из ГУЛАГа, 
и многие советовали писать жалобу в Москву, но мы понимали, 
что это бесполезно. Ночь не спали, сидели на краю нар (места 
наши «заросли» спящими человеческими телами) —  не только 
спать, даже жить в тот момент не хотелось. Мы тихо разговаривали.
 июня  года Якир был расстрелян.  сентября его 
жена и четырнадцатилетний сын были арестованы в Астрахани, 



где они находились в ссылке. Сарра Лазаревна Якир и без того 
была еле живая. Я была арестована там же в один день с ними.
Теперь шел декабрь  года —  мне еще предстояло пережить расстрел Николая Ивановича, и я в напряжении ждала. 
Переписка была запрещена. Позже нам разрешили написать 
одно-единственное письмо с просьбой прислать теплые вещи 
и сообщением о возможности посылать нам раз в месяц продуктовые посылки; но подтверждать письмом получение посылок запретили.
Уже под утро мы разбудили своих соседей, чтобы те уступили нам места, и только успели задремать, как началась поверка. Мы выстраивались в ряд, и дежурный надзиратель, молодой парень, начинал перекличку:
— Хвамилия, и. о., год рождения, статья, срок… хвамилия, 
и. о., год рождения, статья, срок…
И женщины покорно отвечали:
— ЧСИР —   лет, ЧСИР —   лет (изредка ).
ЧСИР —  звучало менее оскорбительно, чем «член семьи 
изменника Родины», а для малограмотных —  были среди нас 
и такие —  и вовсе ничего не значило. Они с трудом запоминали свое клеймо.
Подойдя ко мне, надзиратель с особым задором выкрикнул:
— А ну-ка, хвамилию?!
— Ларина, —  ответила я: так у меня было записано в документах, тогда я еще не знала, что по делу проходила под двумя 
фамилиями. В этапе почему-то мою фамилию не спрашивали, 
ее, по-видимому, вписали уже в лагере.
— Ларина?! —  закричал надзиратель. —  А шпиёнскую молчишь?!
Нетрудно было догадаться, что означает «шпиёнская», 
и я ответила:
— Бухарина. Но она такая же шпиёнская, как твоя китайская.


Доступ онлайн
546 ₽
В корзину