Незабываемое
Покупка
Основная коллекция
Тематика:
Беллетристика и публицистика
Издательство:
Альпина Паблишер
Автор:
Ларина- Бухарина Анна
Год издания: 2026
Кол-во страниц: 496
Возрастное ограничение: 18+
Дополнительно
Вид издания:
Художественная литература
Уровень образования:
Дополнительное образование взрослых
ISBN: 978-5-9614-9979-7
Артикул: 871472.01.99
В 1937 г. видного политического деятеля Николая Бухарина арестовывают, а его супругу Анну Ларину- Бухарину объявляют ЧСИР (членом семьи изменника Родины) и отправляют в ссылку. О смерти мужа Анна узнает в Томском лагере, куда попадает по сфабрикованному обвинению. В заключении она провела 19 лет, а после освобождения написала пронзительные мемуары, в которых личная драма переплетается с трагедией эпохи Большого
террора. Вспоминая годы в тюрьме и лагере, она описывает абсурд и жестокость, ставшие частью жизни сотен тысяч невинных. В книге запечатлены ее знакомство с Бухариным, предыстория «бухаринского процесса», тяжелые
лагерные будни и судьбы других репрессированных. Перед читателем также предстают яркие портреты Сталина, Троцкого, Рыкова, Радека, Орджоникидзе, Ежова, Берии и других партийных деятелей. Эти мемуары не только
взгляд изнутри на трагедию эпохи, но и история борьбы за правду и реабилитацию имени Бухарина, которой Анна посвятила всю жизнь.
Тематика:
ББК:
УДК:
ГРНТИ:
Скопировать запись
Фрагмент текстового слоя документа размещен для индексирующих роботов
Москва, 2026 Эпоха поломанных судеб
ISBN 978-5-9614-9979-7 © А. М. Ларина- Бухарина (наследники), 1989, 2002, 2025 © ООО «Альпина Паблишер», 2026 УДК 882-94 ББК 84.Р7 Л25 ЛАРИНА- БУХАРИНА А. Л25 Незабываемое / Анна Ларина- Бухарина. — М. : Альпина Паблишер, 2026. — 496 с., ил. ISBN 978-5-9614-9979-7 В 1937 г. видного политического деятеля Николая Бухарина арестовывают, а его супругу Анну Ларину- Бухарину объявляют ЧСИР (членом семьи изменника Родины) и отправляют в ссылку. О смерти мужа Анна узнает в Томском лагере, куда попадает по сфабрикованному обвинению. В заключении она провела 19 лет, а после освобождения написала пронзительные мемуары, в которых личная драма переплетается с трагедией эпохи Большого террора. Вспоминая годы в тюрьме и лагере, она описывает абсурд и жестокость, ставшие частью жизни сотен тысяч невинных. В книге запечатлены ее знакомство с Бухариным, предыстория «бухаринского процесса», тяжелые лагерные будни и судьбы других репрессированных. Перед читателем также предстают яркие портреты Сталина, Троцкого, Рыкова, Радека, Орджоникидзе, Ежова, Берии и других партийных деятелей. Эти мемуары не только взгляд изнутри на трагедию эпохи, но и история борьбы за правду и реабилитацию имени Бухарина, которой Анна посвятила всю жизнь. УДК 882-94 ББК 84.Р7 Все права защищены. Никакая часть этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было сред ствами, включая размещение в интернете и в корпоративных сетях, а также запись в память ЭВМ для частного или публичного использования, без письменного разрешения владельца авторских прав. По вопросу организации доступа к электронной библиотеке издательства обращайтесь по адресу mylib@alpina.ru. В книге использованы фотографии из семейного архива А. М. Лариной-Бухариной (если не указано иное).
Содержание От автора ............................................................................. Незабываемое .................................................................. Приложение ................................................................ Фотоархив ...................................................................
Памяти самых близких и дорогих мне людей — отца и мужа посвящаю эту книгу
От автора Я прожила с Николаем Ивановичем Бухариным и самые счастливые, и самые драматичные дни нашей жизни. Последние шесть месяцев были настолько тяжки, что каждый прожитый день можно посчитать за столетие. То, что я предлагаю теперь читателю, я писала многие годы, используя любой час, свободный от семейных забот и тревог. Все пережитое никогда не покидало меня ни на день, бередя душу и тревожа ум. Так уж сложилось, что моя жизнь протекала в среде людей, посвятивших себя целиком, без остатка, делу революции. Судьба большинства тех, кого я знала еще девочкой, оказалась поистине трагичной. Сегодня имена этих «изгнанников» из родословной своего Отечества возвращаются советским людям, нашей истории. Рассказывая о Николае Ивановиче и тех роковых событиях, которые мне удалось пережить вопреки безжалостным ударам судьбы, я упоминаю Г. Зиновьева, Л. Каменева, Г. Сокольникова, К. Радека, Ю. Пятакова и других видных партийных и государственных деятелей, оклеветавших самих себя и давших по причине, не требующей теперь разъяснения, клеветнические показания против Бухарина. К несчастью, не избежал этой горькой участи и он сам, и А. Рыков, когда, сломленные морально, они оговаривали друг друга на печально знаменитом
судебном процессе по делу так называемого анти советского «право-троцкистского блока». Таким было это страшное время. Конечно же, я не могла не вспомнить и своего отца Юрия Ларина (Михаила Александровича Лурье), человека удивительной яркости и поразительного мужества, сыгравшего, вероятно, решающую роль в формировании моих убеждений и моего характера. К тому же он был другом Николая Ивановича, и их дружбе я обязана тем, что с детства знала того, с кем соединила меня потом судьба. Обширное место в моих воспоминаниях занимает командировка Бухарина в Париж весной года — пролог событий, которые начались тем летом, а завершились судилищем года. Мемуары не могут не быть субъективными, но я стремилась быть правдивой и в этом стремлении предельно откровенной. Я уверена, что меня поддержал бы и сам Николай Иванович, в сложном характере которого не было ни малейшей фальши. Я надеюсь поэтому, что каждая деталь, каждая подробность будет небезразлична читателям. И пусть простят они меня и за избыток этих подробностей, и за невольные скачки в моем повествовании, продиктованные импульсивностью памяти. Я не утаила подробностей, которые, быть может, кого-то удивят и обескуражат. Но я вспоминаю чьи-то мудрые слова: «Не ждите от правды больше, чем она есть сама по себе». Долго и упорно я боролась за реабилитацию Николая Ивановича и счастлива, что в возвращении его имени есть и мой вклад. Благодарю своих друзей, всех тех, кто в трудные десятилетия оказывал мне моральную поддержку.
Кто прячет прошлое ревниво, Тот вряд ли с будущим в ладу… А.ТВАРДОВСКИЙ В декабре года я возвращалась в Московскую следственную тюрьму после того, как уже в течение полутора лет находилась в ссылке в Астрахани, различных этапных и следственных тюрьмах и, наконец, в лагере для членов семей так называемых врагов народа в городе Томске, где я вторично была арестована и отправлена в тюрьму. В то время многих жен крупных военных и политических деятелей вновь вызывали из лагерей в Москву — не для того, чтобы облегчить их участь, напротив, с целью ухудшить ее и тем самым уничтожить лишних свидетелей действительно совершаемых преступлений. Примерно одновременно со мной были вызваны в Москву жены Гамарника, Тухачевского, Уборевича, жена второго секретаря Ленинградского обкома партии Чудова, работавшего при Кирове, — Людмила Кузьминична Шапошникова. Все они впоследствии были расстреляны. Томский лагерь был для меня первым. До своего вторичного ареста я пробыла в нем всего лишь несколько месяцев, там мне пришлось пережить «бухаринский процесс» и расстрел Николая Ивановича. Именно там я особенно остро почувствовала трагедию того времени и, несмотря на ужас переживаемого лично, в большей степени стала воспринимать ее
как трагедию Советской страны. Томский лагерь, где содержались около четырех тысяч жен «изменников Родины», был не единственным, а одним из многих такого типа. Мужскую часть человечества в нем представляли тюремные надзиратели в черных шинелях, пересчитывавшие нас каждое утро, и ассенизатор «дядя Кака», прозванный так двухлетним мальчиком Юрой, заключенным в лагерь вместе с матерью. У всех нас, очень разных — по моральным и интеллектуальным качествам, по прежнему положению своих мужей и их биографиям (были жены старых революционеров — Шляпникова, Бела Куна, жены военных — И. Э. Якира, его младшего брата, тоже расстрелянного, сестры М. Н. Тухачевского, жены руководящих партийных и советских работников союзных республик, председателей колхозов, просто колхозников, председателей сельсоветов, жены сотрудников НКВД, работавших при Ягоде), — был общий эквивалент, определивший путь в этот лагерь: жены «врагов народа», как правило, не знающие исключений, никогда ими не бывшие. Но мы именовались ЧСИРы — члены семьи изменников Родины. Большинство ЧСИРов в представлении лагерного начальства обладали, я бы сказала, абстрактными «вражескими» качествами, так как оно, начальство, само не понимало, что творится в стране. Приходил этап за этапом. Народ становился сам себе врагом. Но когда лагерные начальники, в большинстве своем серые и малограмотные, сталкивались с женами бывших известных руководителей, то они представлялись им действительно врагами. На всю жизнь врезался в память эпизод, когда на второй день после моего прибытия в лагерь собрали «обыкновенных» ЧСИРов в круг перед бараками, поставили меня и жену Якира в центр круга и начальник, приехавший из ГУЛАГа (Главное управление лагерей), крикнул во весь голос: «Видите этих
женщин, это жены злейших врагов народа; они помогали врагам народа в их предательской деятельности, а здесь, видите ли, они еще фыркают, все им не нравится, все им не так». Да мы и фыркнуть-то не успели, хотя нравиться там никому не могло. Мы были даже относительно довольны, что после долгого мучительного этапа и пересыльных тюрем наконец (как мы думали) добрались до места назначения. С яростью прокричавший эти страшные слова здоровый, краснощекий, самодовольный начальник направился к воротам Томской тюрьмы. Заключенные в ужасе расходились. Были и такие, кто стал нас сторониться, но большинство негодовали. Потрясенные, мы не могли сдвинуться с места — было такое ощущение, будто нас пропустили сквозь строй. Так и стояли в оцепенении на сорокаградусном морозе, пока кто-то не отвел нас в барак, в наш холодный угол у окна, обросшего толстыми махрами снега. Двухэтажные нары были битком набиты женщинами. Ночь — сплошное мучение: мало кому удавалось устроиться свободно, почти все лежали на боку, а когда хотелось переменить положение, надо было будить соседку, чтобы перевернуться одновременно, и начиналась цепная реакция всеобщего пробуж дения. В этот день барак походил на разворошенный улей. Все взволнованно обсуждали случившееся. Иные злобствовали: «Вот, натворили эти бухарины и якиры, а наши мужья и мы из-за них страдаем». Остальные ругали начальника из ГУЛАГа, и многие советовали писать жалобу в Москву, но мы понимали, что это бесполезно. Ночь не спали, сидели на краю нар (места наши «заросли» спящими человеческими телами) — не только спать, даже жить в тот момент не хотелось. Мы тихо разговаривали. июня года Якир был расстрелян. сентября его жена и четырнадцатилетний сын были арестованы в Астрахани,
где они находились в ссылке. Сарра Лазаревна Якир и без того была еле живая. Я была арестована там же в один день с ними. Теперь шел декабрь года — мне еще предстояло пережить расстрел Николая Ивановича, и я в напряжении ждала. Переписка была запрещена. Позже нам разрешили написать одно-единственное письмо с просьбой прислать теплые вещи и сообщением о возможности посылать нам раз в месяц продуктовые посылки; но подтверждать письмом получение посылок запретили. Уже под утро мы разбудили своих соседей, чтобы те уступили нам места, и только успели задремать, как началась поверка. Мы выстраивались в ряд, и дежурный надзиратель, молодой парень, начинал перекличку: — Хвамилия, и. о., год рождения, статья, срок… хвамилия, и. о., год рождения, статья, срок… И женщины покорно отвечали: — ЧСИР — лет, ЧСИР — лет (изредка ). ЧСИР — звучало менее оскорбительно, чем «член семьи изменника Родины», а для малограмотных — были среди нас и такие — и вовсе ничего не значило. Они с трудом запоминали свое клеймо. Подойдя ко мне, надзиратель с особым задором выкрикнул: — А ну-ка, хвамилию?! — Ларина, — ответила я: так у меня было записано в документах, тогда я еще не знала, что по делу проходила под двумя фамилиями. В этапе почему-то мою фамилию не спрашивали, ее, по-видимому, вписали уже в лагере. — Ларина?! — закричал надзиратель. — А шпиёнскую молчишь?! Нетрудно было догадаться, что означает «шпиёнская», и я ответила: — Бухарина. Но она такая же шпиёнская, как твоя китайская.