Книжная полка Сохранить
Размер шрифта:
А
А
А
|  Шрифт:
Arial
Times
|  Интервал:
Стандартный
Средний
Большой
|  Цвет сайта:
Ц
Ц
Ц
Ц
Ц

Homo academicus

Покупка
Артикул: 691422.02.99
Доступ онлайн
500 ₽
В корзину
Homo аcademicus — вышедшая в 1984 году книга Пьера Бурдье (1930-2002), одного из самых влиятельных социологов XX века — предлагает эмпирическое исследование структурных изменений университетского мира Франции, спровоцировавших системный кризис, чей апогей совпал с событиями мая 1968 года. Каковы скрытые правила, определяющие позицию ученого в университетском мире, меру его признания и власти? Как меняются эти имплицитные предписания и какие группы вовлечены в борьбу за утверждение новых критериев успешности? На эти и другие вопросы не так просто найти ответ. Однако автор блестяще реконструирует университетский мир как иерархизированное пространство, обладающее несколькими измерениями, передавая динамику процесса культурного и социального воспроизводства в современном обществе. Объективируя собственную позицию в интеллектуальном мире, частью которого он является, Бурдье дает наглядный пример скрупулезной и методически выверенной работы социолога. Книга тем более интересна, что сам факт ее публикации сделал автора участником описываемой им борьбы за легитимное видение социального мира.
7
Бурдье, П. Homo academicus : монография / П. Бурдье ; пер. с фр. С. М. Гавриленко, О. М. Журавлева, Д. Ж. Кондова [и др.] ; под науч. ред. Е. В. Кочетыговой и Н. В. Савельевой. – Москва : Изд. института Гайдара, 2018. - 465 с. – ISBN 978-5-93255-513-2. - Текст : электронный. - URL: https://znanium.ru/catalog/product/2233780 (дата обращения: 19.11.2026). – Режим доступа: по подписке.
Фрагмент текстового слоя документа размещен для индексирующих роботов


LES ÉDITIONS DE MINUIT
Pierre Bourdieu
Homo 
academicus


Издательство Института Гайдара 
Москва · 2018
Пьер Бурдье
Homo 
academicus
Перевод с французского  
С. М. Гавриленко, О. М. Журавлева, 
Д. Ж. Кондова, Е. В. Кочетыговой, 
О. О. Николаевой, Н. В. Савельевой
Под научной редакцией   
Е. В. Кочетыговой  
и Н. В. Савельевой


	УДК	316.334:37
	ББК	60.54
	
	Б90
Бурдье, П.
Homo academicus [Текст] / Пьер Бурдье; пер. с фр. С. М. Гавриленко, О. М. Журавлева, Д. Ж. Кондова, Е. В. Кочетыговой, 
О. О. Николаевой, Н. В. Савельевой; под науч. ред. Е. В. Кочетыговой и Н. В. Савельевой. — М.: Изд-во Института Гайдара, 2018. — 464 с.  
ISBN 978-5-93255-513-2
Homo аcademicus — вышедшая в 1984 году книга Пьера Бурдье (1930–2002), одного из  самых влиятельных социологов XX  века — предлагает эмпирическое исследование 
структурных изменений университетского мира Франции, 
спровоцировавших системный кризис, чей апогей совпал 
с событиями мая 1968 года.
Каковы скрытые правила, определяющие позицию ученого в университетском мире, меру его признания и власти? Как меняются эти имплицитные предписания и какие 
группы вовлечены в борьбу за утверждение новых критериев успешности? На эти и другие вопросы не так просто 
найти ответ. Однако автор блестяще реконструирует университетский мир как  иерархизированное пространство, 
обладающее несколькими измерениями, передавая динамику процесса культурного и  социального воспроизводства в современном обществе.
Объективируя собственную позицию в  интеллектуальном мире, частью которого он  является, Бурдье дает наглядный пример скрупулезной и методически выверенной 
работы социолога. Книга тем более интересна, что  сам 
факт ее публикации сделал автора участником описываемой им борьбы за легитимное видение социального мира.
© Editions de Minuit – Paris 1984
Книга издана по договоренности с Литературным 
агентством Анастасии Лестер
© Издательство Института Гайдара, 2018
Б90
	УДК	316.334:37
	ББК	60.54


СОДЕРЖАНИЕ
Глава 1. «Книга для сожжения»? · 7
Работа по конструированию и ее эффекты · 15; Эмпирические индивиды и индивиды эпистемические · 44
Глава 2. Спор факультетов · 73
Отстраненность и приверженность · 86; Замечания относительно нижеследующих таблиц · 90; Научная компетенция и компетенция социальная · 127
Глава 3. Виды капитала и формы власти · 141
Структура пространства разных форм власти · 152; Рядовые профессора и воспроизводство корпуса · 162; Время 
и власть · 175; Освященные еретики · 207; Сговорившиеся соперники · 221; Aggiornamento · 232; Позиции и точки зрения · 247
Глава 4. Защита корпуса и нарушение 
равновесия · 252
Функциональные замещения · 266; Кризис наследования · 278; Целесообразность без цели · 285; Временной 
порядок · 293; Нарушение равновесий · 301


Глава 5. Критический момент · 305
Специфическое противоречие  ·  312; Синхронизация · 333; Кризис как разоблачитель · 344; Мнения, 
преданные огласке · 358; Иллюзия спонтанности · 364
Приложения
Приложение 1. Использованные источники · 375
Приложение 2 · 399
Приложение 3 · 407
Приложение 4 · 432
Послесловие. Двадцать лет спустя · 435


ГЛАВА 1 
«Книга для сожжения»?
Историки не хотят, чтобы кто-то 
создал историю их самих. 
Желая исчерпать бесконечность 
исторических деталей, сами 
они не намерены становиться частью 
этой бесконечности. Они не хотят 
быть частью исторического 
порядка — как если бы врачи 
не намеревались болеть и умирать.
Пеги Ш. Деньги
И
ЗБРАВ объектом исследования социальный 
мир, частью которого являемся, мы будем 
вынуждены столкнуться с рядом фундаментальных эпистемологических проблем в форме, которую можно назвать драматизированной. Эти проблемы связаны с различием между практическим 
познанием и познанием научным и в особенности 
с трудностью разрыва с локальным опытом и сложностью воссоздания знания, полученного ценой этого разрыва. Известно, каким препятствием для научного познания являются как избыток близости, 
так и чрезмерная дистанция и как сложно поддерживать то отношение утраченной и восстановленной близости, которое позволяет ценой долгой 
работы над объектом — но также и над субъектом — 
исследования объединить все то, что можно знать, 
являясь лишь частью объекта, и то, что невозможно или же не желают знать как раз потому, что ею 
являются. В меньшей степени осознают проблемы, 
возникающие при попытке передать научное знание об объекте прежде всего посредством письма. 


Такого рода проблемы становятся особенно заметными, когда за пояснениями обращаются к примерам: эта риторическая стратегия, обычно используемая для того, чтобы «внести ясность», склоняет 
читателя полагаться на собственный опыт и, следовательно, привносить в чтение неконтролируемую информацию. Почти неизбежно она низводит 
до уровня обыденного знания научные построения, 
выработанные в борьбе с ним1. Достаточно просто 
ввести имена собственные (а как можно полностью 
избежать этого, когда речь идет о мире, где одной 
из ставок является «сделать себе имя»?), чтобы усилить склонность читателя сводить к конкретному 
индивиду, воспринимаемому синкретично, индивида сконструированного, существующего в качестве 
такового лишь в теоретически выстроенном пространстве отношений тождества и различия между 
совокупностью его явным образом определенных 
свойств и специфическими совокупностями свойств 
(выявленных согласно тем же принципам), характеризующих других индивидов.
Но каким бы сильным ни было наше стремление избежать намеков и двусмысленностей, постоянно заправляющих, пускай и  в  скрытой форме, 
обыденной логикой сплетни, оскорбления, клеветы, насмешки и злословия (которые, хотя и склонны сегодня рядиться в одежды анализа, не брезгуют 
ни колкостью, ни остротой ради явного удоволь1. Я  полностью осознал эту проблему, когда несколько моих 
первых читателей попросили меня «привести примеры», иллюстрирующие тот или  иной анализ, из  которого я сознательно исключил любую «анекдотическую» 
информацию — даже наиболее известную в «хорошо осведомленных кругах» — ту самую информацию, которую 
торопятся раскрыть журналистика или ориентированная 
на сенсацию эссеистика.


ствия блеснуть или пустить кому-то кровь), как бы 
методически ни воздерживались мы (как в этой работе) от упоминания о вещах, несмотря ни на что известных всем (о  явных связях университетских 
преподавателей с  журналистикой, не  говоря уже 
о скрытых связях, семейных и иных, обнаружить 
которые — долг историков), мы все же не сможем избежать подозрения в том, что совершаем акт разоблачения, ответственность за которое в действительности лежит на самом читателе. Ведь именно он, читая 
между строк, заполняя более или менее сознательно 
пробелы в анализе или просто, как говорится, «принимая все на свой счет», изменяет смысл и значение 
намеренно цензурированного научного отчета. Социолог не имеет возможности написать обо всем, 
что знает (включая вещи, которые те из читателей, 
кто наиболее склонен разоблачать его разоблачения, 
зачастую знают лучше, правда, на совершенно другом уровне), и поэтому рискует создать видимость 
того, что пользуется наиболее испытанными полемическими стратегиями: инсинуацией, намеком, 
иносказанием и недомолвкой — приемами, особенно дорогими университетской риторике. И все же 
эта история без имен собственных, которой вынужден ограничиться социолог, соответствует исторической истине не более чем анекдотический рассказ 
о фактах и деяниях отдельных персонажей, знаменитых или неизвестных, к которому так охотно прибегает как старая, так и новая история. Эффекты 
структурной необходимости поля осуществляются 
лишь через личные связи, основанные на социально обусловленной случайности встреч и общих знакомств, а также на сходстве габитусов, переживаемом как симпатия и антипатия. И как не сожалеть 
о социальной невозможности объяснить и дать почувствовать то, что я считаю действительной логикой 


исторического действия и подлинной философией 
истории, полностью используя присущие отношению принадлежности преимущества, которые позволили бы объединить собранную с помощью объективных методов информацию и личную интуицию, 
являющуюся результатом близкого знакомства с объектом исследования?
Таким образом, социологическое знание всегда 
подвержено опасности оказаться сведенным «заинтересованным» прочтением к поверхностному восприятию. Подобное прочтение обращает внимание 
на незначительные подробности и отдельные детали и, не будучи остановлено абстрактным формализмом, сводит к обыденному смыслу слова, общие 
для научного и обыденного языка. Почти неизбежно 
предвзятое, оно ведет к ложному пониманию, которое основывается на незнании всего того, что определяет научное знание как таковое, т. е. самой системы объяснения. Таким образом, оно разрушает 
созданный научным конструированием объект, смешивая то, что было разделено, и прежде всего сконструированного индивидуума (человека или  институцию), существующего лишь в разработанной 
ученым сети отношений, и индивидуума эмпирического, непосредственно доступного обыденному восприятию. Такое прочтение стирает все, что отделяет научную объективацию как от обыденного знания, 
так и от знания полунаучного, в основании которого, как показывает большинство исследований, посвященных интеллектуалам (которые скорее вводят 
в заблуждение, чем что-то проясняют), почти всегда 
лежит то, что можно назвать точкой зрения Терсита, полного зависти рядового из трагедии Шекспира «Троил и Крессида», поносящего сильных мира 
сего, или, ближе к историческим реалиям, точкой 
зрения Марата, о котором забывают, что он был так
Доступ онлайн
500 ₽
В корзину