Книжная полка Сохранить
Размер шрифта:
А
А
А
|  Шрифт:
Arial
Times
|  Интервал:
Стандартный
Средний
Большой
|  Цвет сайта:
Ц
Ц
Ц
Ц
Ц

Четверть века назад. Перелом. Бездна. Книга 2

Покупка
Артикул: 868327.01.99
Доступ онлайн
1 560 ₽
В корзину
После векового отсутствия Болеслава Михайловича Маркевича (1822—1884) в русской литературе публикуется его знаменитая в 1870—1880-е годы романная трилогия «Четверть века назад», «Перелом», «Бездна». Она стала единственным в своем роде эпическим свидетельством о начинающемся упадке имперской России — свидетельством тем более достоверным, что Маркевич, как никто другой из писателей, непосредственно знал деятелей и все обстоятельства той эпохи и предвидел ее трагическое завершение в XX веке. Происходивший из старинного шляхетского рода, он, благодаря глубокому уму и талантам, был своим человеком в ближнем окружении императрицы Марии Александровны, был вхож в правительственные круги и высший свет Петербурга. И поэтому петербургский свет, поместное дворянство, чиновники и обыватели изображаются Маркевичем с реалистической, подчас с докгументально-очерковой достоверностью в лшогообразии лиц и обстановки. В его персонажах читатели легко узнавали реальные политические фигуры пореформенной России, угадывали прототипы лиц из столичной аристократии, из литературной и театральной среды — что придавало его романам не только популярность, но отчасти и скандальную известность. Картины уходящей жизни дворянства омрачаются в трилогии сюжетами вторжения в общество и государственное управление разрушительных сил, которым власть не способна противостоять, и сопротивление им оказывает лишь одинокой герой Борис Троекуров.
Маркевич, Б. М. Четверть века назад. Перелом. Бездна. Книга 2 : художественная литература / Б. М. Маркевич ; отв. ред. В. А. Лукина. - Санкт-Петербург : Наука, 2025. - 772 с. - ISBN 978-5-02-040271-3. - Текст : электронный. - URL: https://znanium.ru/catalog/product/2228850 (дата обращения: 14.11.2026). – Режим доступа: по подписке.
Фрагмент текстового слоя документа размещен для индексирующих роботов
Б. М. МАРКЕВИЧ 


Б. М. Маркевич. Гравюра А. Зубова.1878 г.






Издание подготовил  
В. А. Котельников
К Н И Г А  2
ЧетВерть ВеКА НАзАд
Перелом
БездНА
Б. м. мАрКеВИЧ 
москва
Санкт-Петербург
НАУКА
2025


УДК 821.161.1
ББК 84(2Рос=Рус)1
      М25
Серия основана академиком С. И. Вавиловым в 1948 году
РЕДАКЦИОННАЯ КОЛЛЕГИЯ 
СЕРИИ «ЛИТЕРАТУРНЫЕ ПАМЯТНИКИ»
М. Л. Андреев, В. Е. Багно (заместитель председателя), 
Г. А. Велигорский (ученый секретарь), Т. Д. Венедиктова, 
Е. Е. Дмитриева, Н. Н. Казанский, Н. В. Корниенко (заместитель председателя), 
А. Б. Куделин (председатель), А. В. Лавров, А. М. Молдован, 
С. И. Николаев, Ю. С. Осипов, М. А. Островский, Е. В. Халтрин-Халтурина, 
К. А. Чекалов
Ответственный редактор
В. А. ЛУКИНА
ISBN 978-5-02-040271-3 (кн. 2)
ISBN 978-5-02-040273-7
© В. А. Котельников, составление, подготовка текстов, 
статья, примечания, 2025
© Российская академия наук и издательство «Наука»,
серия «Литературные памятники» (разработка, 
оформление), 1948 (год основания), 2025
© ФГБУ Издательство «Наука», редакционно-издательское оформление, 2025


ПЕРЕЛОМ
Правдивая история*
Безумный натиск здесь, a там
отпор бессильный1.
Из пародии.
T’is ail in vain to keep a pother
About a vice, and fall into an other2
Pope.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
I
Е pur si muove1.
Galileo.
Тебя ль забыть!..
Цыганский романс.
В Большом театре шли «Пуритане» с Бозио и Калцолари2. Княгиня Краснорецкая давала в этот понедельник большой бал Двору, и театральная зала представляла по этому случаю особенно праздничный вид. 
В креслах восседали военные и статские сановники, в звездах и лентах; в 
бельэтаже счастливые избранницы петербургского high life3 прикрывали 
роскошными sorties de bal4 свои обнаженные плечи и осторожно, не ворочаясь, держали свои пышно убранные цветами и бриллиантами головы; за 
ними из глубины выглядывали белые галстуки и шитые воротники мужей 
их и поклонников, тесно жавшихся к задней стенке лож, из боязни помять 
* Впервые напечатана в «Русском Вестнике» во 2, 3, 4, 6 и 9 книжках за 1880 год 
и в 1, 3, 4, 7, 8, 11 и 12 книжках за 1881 год.


расстилавшиеся пред ними волны газа и шелка над необъятными кринолинами. Весь этот светский люд, поглощенный мыслью о предстоявшем 
бале, рассеянно, чуть не угрюмо, внимал беллиниевским мелодиям, между 
тем как сверху, из той счастливой области, под плафоном, где наслаждение 
искусством даруется ценою бани в сорок градусов жары, раздавались после каждой арии оглушительные рукоплескания и клики восторженных молодых голосов. Внизу сочувственнее всех относился, по-видимому, к этим 
поднебесным восторгам высокий, богатырски сложенный генерал в парике 
с хохлом и алмазами на груди, занимавший кресло рядом с генерал-губернаторским и небрежно oтвечaвший кивками на низкие поклоны проходивших мимо него звездоносцев; важный сановник питал, как известно это 
было всему Петербургу, стapческую, невинную страсть к сладкозвучной 
примадонне, заливавшейся, как бы в угоду ему, в этот вечер во весь раскат 
своего соловьиного голоса. Бедная дочь страны, любимой солнцем, она не 
предчувствовала, что несколько месяцев спустя ее должно было унести из 
числа живых суровое дыхание враждебного севера.
В пятом ряду кресел, y самого прохода, сидел молодой человек, лет 
30—32-х, в штаб-офицерских эполетах и с Георгиевским офицерским 
крестом на пехотном мундире кавказской формы. Светло-русый, с бровями и усами темнее волос на голове — признак породы5, — лицо его 
отличалось замечательною правильностью и изяществом своих очертаний; 
но внимательный наблюдатель мог бы прочесть на этом красивом лице 
несомненные следы мятежно и страстно прожитого прошлого. В общем 
выражении этих тонких черт, в складках рта, в абрисе опущенных, чутьчуть помаргивавших глаз сказывалась какая-то будто утомленная энергия, 
пресыщение или горечь неудовлетворенной жизни. Он сидел, весь согнувшись высоким и худым телом, в своем кресле, подпирая голову левою 
рукой, a правою рассеянно перебирая по черной густой волне папахи, лежавшей на его коленях. Легкая, как бы необычная ему улыбка играла на 
его губах — улыбка, которую вызывало в нем зрелище того впечатления, 
какое, очевидно, производило превосходное исполнение оперы на соседа 
его с правой стороны. Сосед этот, человек средних лет, с широким, выпуклым и голым черепом и чертами лица, напоминавшими Сократа, был, по 
всем признакам, меломан в квадрате, меломан-фанатик, меломан-факир. 
Откинувшись затылком в спинку своего седалища, он полулежал, закрыв 
глаза и расширив ноздри, словно стараясь вбирать в себя ими опьянявшие 
его звуки; увлаженные, чувственные губы причмокивали, будто те же зву
ки вливались в них в то же время в виде сладчайшего напитка, и до слуха 
кавказца явственно доносились от времени до времени легкий стон и едва 
сдержанное завывание, вырывавшиеся из гортани соседа от преизбытка 
музыкального наслаждения. «Небеса, не-бе-са!» — приговаривал он каким-то таинственным шепотом, ежась и поджимаясь, как сытый кот на 
окне, пригретый весенним солнцем...
Он пришел в себя лишь в ту минуту, когда опустилась занавесь за последним аккордом финала первого действия.
— Еще немножко, и я бы начал беспокоиться за вас, — сказал ему 
насмешливо кавказец, лениво подымаясь с места и оборачиваясь спиной к 
сцене, — музыка производит на вас то же действие, как на других опиум 
или гашиш.
— Да помилуйте-с, — обидчиво возразил тот, — ведь это надо понимать-с, ведь это последние соловьи-с, последние Могиканы великой классической школы пения!.. Ведь это божественно-с! Ведь от этого-с должны 
y caмого черствого человека во всей вселенной расцвести на душе горацианские розы! — приговаривал он, уже шипя, язвительно поглядывая на 
своего собеседника, словно именно его разумел он самой черствою душой 
во всей вселенной.
Кавказец продолжал улыбаться: артистический энтузиазм его театрального соседа был слишком, видимо, искренен, чтоб имелась какая-либо возможность оскорбиться его ребячески агрессивным способом выражения.
— A ведь хорошо!  — улыбаясь и слегка пришепетывая, заговорил, 
оборачиваясь к разговаривавшим, сидевший пред ними в четвертом ряду 
большого роста господин, с неправильным, добродушным и умным лицом, 
носом формы истоптанного башмака и довольно длинными седоватыми 
волосами, густые пряди которых, падавшие ему на лоб, он то и дело откидывал головой или рукой назад.
— Еще бы! — выразил меломан движением плеча, между тем как тот 
обводил биноклем окружность бельэтажа.
— Какой старик великолепный! — сказал он, остановив его на одной 
ложе.
— Это, — кавказец повел взглядом в ту же сторону, — английский 
посланник при нашем Дворе.
— Благороднейшая англо-саксонская кровь!  — воскликнул меломан. — Глядите, какая тонкость и твердость очертаний, a в выражении 


какое сознание своего я. I ат a тап, я — человек, — так и читаешь на 
этом изящном, родовитом лице.
— Да, — подтвердил седоватый господин, глянув кругом прищуренными глазами, — особенно, если посравнить...
— Ведь, этого нельзя-с, Петенька, — зашептал тут же, осторожно 
озираясь, меломан, хватая на лету недосказанную мысль, — тут-с, позволь 
тебе сказать, сравнения неуместны. Ведь раса, любезный друг, не есть 
случайный физиологический продукт, a результат целого процесса истории, да-с! Ведь там-с уже сто лет, после норманского завоевания, не оставалось ни единого раба на всем пространстве страны. Там-с в продолжение 
столетий взрастают поколения в сознании своей свободы, своих гражданских и политических прав-с. Соответственно сему выработался и этот тип 
независимого, гордого, оригинального человека... A тут-с, — уже зашипел он, — от чухонской помеси, татарской плети и московского батожья 
могли произойти единственно индючьи носы, как y нас с тобою, Петенька, и выражение усердия на челах — да-с! Так какие же тут сравнения!..
Джентльмен, которого приятель его называл «Петенькой», весело рассмеялся. Кавказец, слегка наморщившись; поглядел на них:
«„Индючьи носы“, недурно! Заявили себя низшею „расой“, племенем 
рабов, — и ликуют... Как это y них по-новому называется: „самообличение“ или „самооплевание“»? — спрашивал он себя с каким-то гадливым 
выражением на лице.
— Троекуров, взгляни, как эффектна сегодня madame Rantzof! — проговорил в эту минуту ему на ухо проходивший мимо адъютант.
Он, как бы нехотя, лениво обернул голову на ложу первого яруса с 
левой стороны, где в пунцовой, расшитой золотом мантилье, накинутой на 
великолепные плечи, венчанная головным убором из пунцового же бархата, перевитого жемчугом, и сияя двумя огромными шатонами6, продетыми в маленькие розоватые уши, сидела молодая черноглазая женщина, 
весьма действительно «эффектная» своею яркою, вызывающею красотой. 
Напереди, рядом с нею, помещалась какая-то выцветшая особа, по всем 
признакам компаньонка или бедная родственница. Дверь ложи постоянно 
отворялась, впуская и выпуская антрактовых посетителей, преимущественно из военной молодежи, обменивавшихся с красавицей очень веселыми, 
очевидно, речами, судя по тому, что она то и дело прикрывала большим, 
отороченным белыми перьями веером свои алые, широко раскрывшиеся от 
смеха губы.


Доступ онлайн
1 560 ₽
В корзину