Видана

Галина Щекина
Вологда    ●   Родники
2024

УДК	 821.161.1
ББК	 84(2Рос-4Вол)6-44
	
Щ38
Щекина, Галина.
Щ38	
	
Видана / Галина Щекина. – Вологда : Родники, 2024. – 120 с. 
	
	
ISBN 978-5-9729-5154-3
«Видана» – книга острых рассказов о современных женщинах, которые рискуют, но не теряются. Критик С. Фаустов 
считает подобную прозу экстремальной, с нею не уснешь. Возможно, читатели кого-то узнают в героинях сборника. Проза 
Галины Щекиной заинтересует и порадует читателей в книгах 
«Дрейф», «Ожидание коз», «Улица гобеленов», «Тонкая Граня», 
«Несвадебный марш».
УДК 821.161.1
ББК 84(2Рос-4Вол)6-44
ISBN 978-5-9729-5154-3	
© Щекина Г. А., 2024
	
© Издательство «Родники», 2024
	
© Оформление. Издательство «Родники», 2024

Ира, Гера, Шура
Душ шумит! Вода летит на пол, спины, от них —  на стены и от стен —  брызги в разные стороны. Слава богу, конец 
смены. Из  этих столбов водяного тумана, как из  водопада,  
Верочка говорит мечтательно про топ.
—  Сделаю топ из этого оранжевого и буду как настурция.
—  А мне из чего сделать топ? —  мылится Шура.
—  Тебе, Шурочка, никак. У тебя фигуры нет.
—  Это у тебя ничего нет, а у меня всего полно!
—  Так ведь грудь не стоит же...
—  Так —  нет, а  вот так... —  Шура резко наклонилась. 
Хохот грохнул на всю раздевалку. А Шура бормочет: «Двое детей, да сам третий, да и грудь им не такая...»
Сам третий у Шуры уехал на север, завербовался. Поэтому у нее проснулось самолюбие свободной женщины, и она 
еще за себя постоит. Постылый хвост обрежет, сделает косую 
прядь на щеку, как в тридцатые годы, а синий крепдешин в белый горох уже есть! Куда там Верочке с топом!
Мы тогда, конечно, не подозревали, что из этой свободы 
выйдет. А вышло вот что. Шура работала контролером ОТК 
с нашей Верочкой в одном цехе. И вот как-то раз привезли 
на  завод арбузы по  десять копеек за  кило (в тех местах —  
дело обычное). Все и набрали по мешку, да не по одному. Забитые конторские девицы вроде нас маялись со своими мешками у  ворот, клянчили попутку. Тем временем набежали 
тучи, сразу запылило и полезло в глаза. Так захотелось домой,  

Галина Щекина
4
что бросили бы  эти арбузы. Мы  оглянуться не  успели, как 
Шурины мешки забухали в чей-то мотоцикл с прицепом. Она 
только лоб косынкой вытерла, нам подмигнула да пошла пешком за ревущим мотоциклом. Вид у нее был довольный, не то 
что у нас. Мы уже в потемках таскали свои арбузы, причем намокли. А Шурочка еще до дождя сбегала в город за картошкой, 
в погреб за солеными синенькими и помидорами по-армянски. Ох, как на Кубани все это умеют! А бутылка была.
Мотоциклист явно не стремился уходить. Спустил часть 
арбузов в погреб, умылся под шлангом. Шура дала ему полотенце, а он, глянув так снизу —  дочерна загорелый, только волосы выгорели, а глаза серые, холодные, как лед: «Звать Маратом». Она вроде дрогнула, но ничего, не сдавалась. Свободная 
женщина!
Дети Ира и  Гера были дома, глазели и  шептались. Они 
взяли миску с холодной картошкой и тающим куском масла, 
выкатили себе арбуз —  и на веранду. Когда глаза у Шуры попривыкли, она заметила якорьки на руках.
—  Плаваешь?
—  Списан.
—  За что же?
—  За то самое.
—  А-а. И что дальше будешь делать?
—  Что и раньше —  деньги зарабатывать.
—  Где?
—  Например, в баре.
—  Ну, зарабатывают на  заводе, в  баре воруют. Одну 
кружку не дольешь, другую.
—  А зато потом сразу кружку денег! —  и он захохотал.
—  С такими-то глазами... —  но спохватилась.
Красота —  понятие растяжимое, но одно было ясно: такой своего не упустит. И по Шуре это было видно на следую

ВИДАНА
5
щий же день! Вся свежая, затуманенная, рот рдел невыносимо, 
влажные глаза прятала, ямочки выдавали. Брак, естественно, 
пропустила. Пока решался вопрос с  баром, товарищ чинил 
частникам машины, потому что был неплохой механик, греб 
деньги, которыми и сорил. Для этого он с треском и шиком 
подкатывал к проходной в самый неурочный час и вызывал 
Шуру. Особенно после того, как началась школа, и детей днями 
дома не было. А когда были, то смотрели на дядю то ли презрительно, то ли снисходительно. Не то, чтобы они с ним не разговаривали, наоборот, просто держали вежливый нейтралитет.
Цеховая раздевалка от  зависти стонала. Тем временем 
Шура лихорадочно переодевалась и  невнятно бормотала: 
«Ничего вы не понимаете... У него была кошмарная жизнь... 
Столько голодал, деньги никогда не держались, бабы раскручивали...»
—  Неужели? —  умирали от смеха бабы. —  А костюмчик 
из коричневого шитья, маде ин Югославия, ведь это он в магазине сто, да и то, может, в валютном. На толкане он все двести.
—  Я  хоть кормлю! —  сердилась Шура. —  Весь погреб 
скормлю!
—  И весь сад, и весь огород! —  веселились бабы.
—  И сад! И огород! —  горя лицом, Шура хлопала дверью 
и уносилась прочь.
Каждый день мы  ждали от  Верочки сводок. И  сводки 
были одна другой сказочней. Один раз Верочка пошла к Шуре 
обрывать сад. Пока Вера зависала на одном дереве (а ведь она 
довольно шустрая), товарищ Марат оборвал два. Гера с Ирой 
таскали и мыли банки, у Шуры кипело на двух плитах. Потом 
Шура стала начинять банки компотами и  пятиминутками, 
он закатывал. И спустили в подвал двадцать банок. Вера приползла с ведром яблок уже к ночи, мы ими хрустели и стонали 
от зависти. И жизнь бьет ключом, и севера не надо.

Галина Щекина
6
А работать стал Марат в техмастерских. Какой там бар! 
Вскоре Верочка перешла в другой цех. Прошла зима, началась 
весна. Купаться мы там начинали уже в апреле, сперва на лимане, потом ездили на дальний пляж и Зеленый остров на моторке Верочкиного Саши. Море было теплое, пиво соленое, тарань 
душистая и  слабо вяленая. От  Шуриной истории мы  как-то 
удалились. В тех местах вообще трудно жить умно. Слишком 
много удовольствий для тела, а голова действовать, увы, перестает. Много времени спустя мы узнали через Веру, что Марат 
летом ездил в колхоз, а Шуре поздно идти за направлением. 
И посему она стала темнеть лицом и ходить в балахонах. Что 
делать —  удавиться или подождать —  было неизвестно.
 Марат приехал из колхоза счастливый, поцеловал Шуру 
в ухо и сказал:
—  Молодец, что не сделала.
—  Какая молодец! —  воскликнула, наливаясь слезами, 
Шура. —  На то лето Петя явится!
—  Ну и что? Петя приедет, а ты ко мне переедешь.
—  Переедешь... А дети? Куда они-то от отца поедут?
После чего Шура поехала в роддом и родила красивого 
белокурого мальчика, такие всегда бывают от большой любви. 
Что тут началось! Вера не знала, в каком цехе она уже работает, моталась туда-сюда, собирала деньги. Началось всеобщее 
сочувствие, все понимали, что ожидает глупую Шуру. Завком 
тоже порядочную сумму выделил, там был тогда председателем паренек из литейки, молодой и чуткий. Баба, которая 
больше всех над Шурой издевалась, достала ей  импортную 
коляску с треугольным окном и еще накупила всякого —  доверху коляску эту. При этом надо учесть, что казачки там прижимистые, зря деньги ни кидают.
Пришла к  Шуре делегация. Дом чисто прибран, Шура 
в новом, стоящем колом, стеганом халате и с прической сидит 

ВИДАНА
7
смотрит телевизор. Увидела коляску —  вскочила, руками замахала:
—  Куда, зачем? Несите назад!
—  Все понятно: с ума сошла от скромности.
—  Лучше покажи дите. Или спит?
—  Да ты посмотри, какая машина! У кого еще есть такая?
Тут Шура зажала рот, слезы горькие градом:
—  Ведь оставила! Как вы не понимаете! Ос-та-ви-ла!
Делегация стала столбами, как на похоронах. Сделалось 
страшно.
—  Да отнесите, отнесите это куда-нибудь! Ради бога!
—  Ну, нет, —  Зина, пожилая учетчица, как хлопнет рукой по той коляске. —  Это тебе памятник будет, б... ты хоро- 
шая.
И все с топотом вышли.
На другое утро опять звонила несчастная: мол, заберите! 
Но ей ответили тем, что средства оприходованы, чеки приложены и все такое. Так что несите в магазин!
Надрывался где-то у чужих крохотный Маратович, дома 
надрывалась Шура. Скоро Петя... Что ему скажешь?.. Убьет.
И здесь одно зло потянуло за собой другое... Дети, которые долго молчали, вдруг взбунтовались. Шуре всегда казалось, что они похожи на Петю статью и нутром —  смуглые, 
татарские, эмоциональные (сама же  Шура, напротив, русая, 
сероглазая, словом, белая лебедь), и  потому они должны 
бы возненавидеть «дядиного» братца. Но они от накрытой коляски отшатнулись, как от гроба. Ира сказала так:
—  Его теперь кто возьмет, или он в детдоме жить будет?
—  Я не знаю, —  тихо сказала Шура, —  я же расписалась, 
что разыскивать не буду.
—  Его возьмет Марат, —  сказал Гера. —  Тебе не жалко, 
а ему жалко. У него никого нет.

Галина Щекина
8
—  Мне тоже жалко... —  прошелестела Шура и  полезла 
за платком.
И тут Гера нагнулся и сказал куда-то в стену:
—  Значит, ты и нас могла так не взять? И мы бы с Иркой 
тут у тебя не жили?
—  Да вы чокнулись! —  закричала Шура. —  Вы же мои!
—  Мы не твои, а отцовы, —  сказал грубо Гера.
С этого дня они дома есть перестали. «Поешьте, —  уговаривала она их. —  Ведь сдохнете». —  «Не сдохнем», —  успокоила Ира. На  третий день у  них провалились глаза, и  они 
не пошли в школу. Шура наспех оделась и побежала.
Ей, конечно, пришлось умолять всех подряд. Когда уговоры не действовали, звонила и главврачу, и заместителю. Как 
бы то ни было, в хорошую сторону всегда легче просить, чем 
в плохую. Она их меньше уговаривала, чем они ее в роддоме. 
Аннулировала отказ, помчалась в  Дом ребенка. Там ее  невежливо спросили, в  каком состоянии грудь. «Сцеживала», 
—  и залилась краской.
Наверно, в жизни могло так и не быть, но молва и Верочка 
утверждали, что Шура стала кормить прямо там, в приемной, 
не снимая пальто. Сестра несла ватку с фурацилином, но поздно: Маратович уже вцепился мертвой хваткой и покрывался 
сладостным потом... А потом Шура нетвердой походкой, неся 
охапку, пошла вон, и сестра побежала ее проводить...
Дома остывал дымный бак с кипяченой водой, а также 
сидели унылые Ира и  Гера. Молча подошли, отогнули угол. 
И что оно такое, чтоб из-за него так страдать? Пожали плечами и неторопливо, даже как-то нехотя, пошли... греть борщ. 
Они ели медленно, как усталые взрослые люди, не кидались 
хлебом, не включали телевизор, не ржали...
Петя написал, что приедет летом, но  все не  ехал. Дети 
долго морились в  ожидании, но  потом все же  уехали в  пи

ВИДАНА
9
онерлагерь во  вторую смену. Да  и какие они заступники? 
Он пришел вечером, чужой и некрасивый, почему-то в бороде 
и усах, которые ему не шли. Пеленки заметил сразу...
Сел в прихожке на табуретку и долго курил. Вроде не курил же! Шура не знала, что говорить, и молчала, до судорог 
вцепившись в утюг. Думала —  сразу уйдет или начнет делиться? Но он оказался не такой простой. Сходил во дворе в душ, 
хорошо налаженный его первым врагом. Раскрыл чемоданы, 
оттуда коньяк. Шура понятливая, наставила пряных солений. 
Крепко выпили и поели, все молча. Спавший невинным сном 
Валера даже не проснулся.
—  Сколько ему?
—  Скоро шесть.
Сходил, посмотрел:
—  Так, хорошо. Пошли.
Шура за  ним —  как в  бреду. Зашли в  летнюю кухню. 
Он толстую дверь запер и сказал, что теперь он ее, курву, убивать будет. И  выходил ее  ремнем до  беспамятства так, что 
спина надулась подушкой. Проревевшись, глянула на  часы: 
и двадцати минут не было, а она подумала —  два часа.
Ночью проснулась —  Петя-изверг сидит и курит. Не курил же! И опять выходил ее, но только по-другому...
А утром пошел с импортной коляской гулять. Только раз 
он Шуре припомнил! Он с приятелем насчет севера говорил, 
мол, поезжай один, без меня. Старый стал младенцев-то качать, и этих —  за глаза. Это было уже после того, как мы оттуда уехали, а Валера подрос и ходил в садик.
А как же Марат? Тот, напротив, никуда не уехал. Он купил шикарный дом на лимане и живет. Не женился.
(опубликовано впервые в газете «Красный Север» в 1989 году)

ТИХО, АЛФЕЕВА
Он ее окликнул на углу:
—  Э-э… Алфеева, вы зачем туда? Наверное, в супермаркет?
—  Да вот, овощи хотела…
—  Не стоит ходить в супермаркет, дорого. Хотите, покажу овощную лавку в фургоне? Увидите, все за полцены.
—  А ты что, все знаешь тут?
—  Все знаю, Алфеева, это мой квадрат. А вы новенькая, 
вам пригодится.
—  Да, я —  новенькая.
—  Заметно.
 Алфеева вздохнула шумно и замолчала. Они шли, скрипя 
колесиками сумок по насыпной дорожке с гравием. Произошел ремонт  тротуара. Сумки даже волоком выкручивали 
руки, у новенькой тем более —  резина с колес слетала. Она 
при каждом шаге прядала ушами, ныряла головой вниз непроизвольно. Пацанская стрижка —  пепельная от верха, черный затылок, —  взлетала на ветру, шла веером. А вот складка 
у рта —  значит, немолодая. Сколько ей —  тридцать? Тридцать пять? Старовата. Куртка тоже пацанская, велика ей, но не 
рэперский заход, а бедность, сразу видно.
—  Комплексовать не надо. Я подскажу. Если что, спрашивайте Хазова.
—  А по имени?
—  Имя довольно сложное, Пантелеймон. По  фамилии 
лучше.