Книжная полка Сохранить
Размер шрифта:
А
А
А
|  Шрифт:
Arial
Times
|  Интервал:
Стандартный
Средний
Большой
|  Цвет сайта:
Ц
Ц
Ц
Ц
Ц

Пока играет флейточка. Повесть

Покупка
Основная коллекция
Артикул: 867375.01.99
Доступ онлайн
500 ₽
В корзину
Как говорил капитан Титаренко — герой фильма «В бой идут одни „старики44»: «Всё преходящее, а музыка вечна». Война, жизнь - всё это преходящее, а музыка даёт утешение и надежду, и для солдатского сердца оказывается порой спасительна. Так и в повести Николая Иванова, пока играет флейточка — есть надежда на спасение и жизнь для бойцов, выполняющих своё первое боевое задание в зоне СВО.
Иванов, Н. Ф. Пока играет флейточка. Повесть : художественная литература / Н. Ф. Иванов. - Вологда : Родники, 2025. - 132 с. - ISBN 978-5-9729-5179-6. - Текст : электронный. - URL: https://znanium.ru/catalog/product/2227126 (дата обращения: 19.11.2026). – Режим доступа: по подписке.
Фрагмент текстового слоя документа размещен для индексирующих роботов
Вологда       Родники
2025∙
Повесть


УДК	 821.161.1
ББК	 84(2Рос-4Вол)6-44
	
И20
Иванов, Николай.
И20	
	
Пока играет флейточка. Повесть / Николай Иванов. – Вологда : 
Родники, 2025. – 132 с.
	
ISBN 978-5-9729-5179-6
Как говорил капитан Титаренко — герой фильма «В бой идут  
одни „старики“»: «Всё преходящее, а музыка вечна». Война,  
жизнь – всё это преходящее, а музыка даёт утешение и надежду, и для 
солдатского сердца оказывается порой спасительна. Так и в повести 
Николая Иванова, пока играет флейточка — есть надежда на спасение и жизнь для бойцов, выполняющих своё первое боевое задание 
в зоне СВО.
УДК 821.161.1
ББК 84(2Рос-4Вол)6-44
ISBN 978-5-9729-5179-6	
© Иванов Н., текст, 2025
	
© Издательство «Родники», 2025
	
© Оформление. Издательство «Родники», 2025


О, как же война цеплялась за жизнь! 	
На раз-два выгнала с  полей комбайны, доверив жать 
хлеба танкам. А тем за счастье перемолоть разлапистыми 
траками золотые косточки пшеничных стеблей — лишь 
бы  к  зиме никаких пирогов, краюх и  батонов на  столе. 
Уж если война, то война!
Где не  хватало в  полях бронечудищ, влёгкую, на  три- 
четыре, поджигались колосья. Спички не  требовались, 
достаточно с  разворота пройтись перед собой очередью 
из трассирующих пуль: коси, коса, пока роса. Роса долой —  
коса домой. 
К осени подоспела забава с  минами-лепестками! Без 
слёз не  глянешь на  приплюснутых резиновых жаб-уродиц, 
которых никто никогда по  доброй воле не  поведёт под венец. Пришлось самой — всё самой! — вытряхивать их с армейских складов, смахивать пыль с  засидевшегося в  девках выводка. Щедрой свахой разбросала царевн-лягушек 
по городам и весям в поисках добычи: кто клюнет? Вон рисует мелом на  асфальте школьные классики стайка маль- 
ков — деток донецких сепаратистов. Беззаботны, улыбчивы, 
но бестолковы от неведения, как легко «лепестки» разрывают 
в клочья детские пяточки. Вместе с сандалиями. Самая маленькая девчуля приноравливается запрыгнуть из  первого сразу 


в третий класс. Напружинилась, собираясь с силой. Умничка. 
Отличница! Как раз там, среди опавших листьев, и прикинулся дурочкой «Лепесток» ПФМ — противопехотная фугасная 
мина. Одна из трёх миллионов, лежавшая до поры до времени 
на складах под Киевом. Дождалась, родимая, своего звёздного 
часа взлететь в небо фейерверком. Её американские изобретатели усвоили главное: чем больше оставить после войны 
детей-калек, тем дольше она будет помниться! А что ещё для 
счастья надо? 
Так что жаловаться на забвение войне грех. Всё по присказке: всеми нелюбимая, но — родня! Терпите. Привечайте. 
Взбивайте самую мягкую перину для осеннего отдыха. Под 
горячий кофе слаще всего убаюкивает перестук осколков 
по куполу ближайшей церквушки. Желающим заглянуть в сам 
храм дверь не нужна, в стене после танкового выстрела, рядом 
с иконой Николая Чудотворца, зияет огромный пролом. И картинка внутри не менее чудотворная — с первыми взрывами 
только что молившиеся небу прихожане бегут, спотыкаясь 
на крутых ступеньках, в самое тёмное и глубокое подземелье 
церкви. И это правильно, небо во время войны — оно не для 
Бога, на него не молиться — его бояться надо. 
— Господи, вразуми несчастных. Не течёт кровь в обратную 
сторону, не растёт дерево без корней, нет солнца в ночи. Вразуми, Господи, отдавших себя в услужение деньгам и дьяволу…
Молитесь, молитесь. Хоть лоб расшибите! Только нет у ваших слов силы затушить вспыхнувший порох, остановить выпущенный снаряд. Пора бы знать, что у войны религии и Бога 
нет. 
Не менее сладка у неё прогулка по больницам и школам 
в  обнимку с  тремя топорами. Люди смешные: непонятно, 


сколько той жизни им осталось, а обозвали американские гаубицы «Химарс 777» тремя топорами, а где-то презрительно 
и самым дешевым советским вином — «портвейном». Да хоть 
горшком назовите, а будет всё, как в детской игре: кто не спрятался, я не виноват... 
— Мама, а меня убьют?
— Как это тебя убьют, сыночка? Ты  даже ещё в  школу 
не пошёл.
— Олеся тоже не ходила.
— Олеся просто уехала в другой город.
— Ребята говорили, что он  Рай называется… А  слоны 
правда живые есть?
— Правда. Как кончится война, поедем в зоопарк, посмотрим.
— Хорошо бы. А это Петькин папка по нам стреляет?
— Не знаю, сына. Может, и он.
— За то, что мы носили цветы к памятнику солдатам и говорили по-русски? 
— У них головка заболела, и они сами не знают, что творят.
— Давай их пожалеем.
— Потом, сына. Попробуй поспать.
— Холодно, мама. А когда-нибудь ещё будет время, когда 
не стреляют?
— Конечно. Сам вспомни: после ночи всегда встаёт солнышко. Всегда, какая бы темень на дворе ни стояла. А придут 
наши солдаты и принесут с собой счастье.
— Шоколадку? Хоть кусочек бы. Я её помню. Сладко-сладко было. И с тобой поделюсь.
— Спасибо, родненький. Счастьем всегда делиться надо. 
Закрывай глазки.


Глупости, конечно, несусветные несут, но  зато войне 
интересно подслушивать чужие разговоры. Сказки читать 
не надо…
— Как уснуло солнышко
Вместе с моим Колюшкой…
Пойте, сочиняйте. Хором под оркестр или сольно. Только 
композитор и дирижёр на войне один, и это — она, женщина 
по имени Война…
Одна зрада ей на сегодняшнем вожделенном пиру — прилетает ответка от тех, против кого её саму и вывели в чисто 
поле. Им-то чего не  живётся спокойно на  белом свете? Подумаешь, запретили говорить на родном языке. Так молчите! 
Или трудно выучить другой алфавит, пойти в  другую церковь? Да и родители сегодня есть, а завтра нет. Без них тоже 
можно спокойно жить. Что выиграли в итоге? Мечется на той 
стороне фронта хиленький заряжающий у орудия с буквой Z  
на стволе. Крестик на тонкой шейке болтается так, словно сошёл с ума вместе с хозяином. При резких движениях выскакивает из-под камуфляжной майки глянуть на мир хоть одним 
глазком, ужасается происходящему и юрк обратно, ища спасения на худосочной груди бойца. А тот стреляет и стреляет, 
не понимая, что восемь лет на бывшей ридной Батькивщине 
непрерывно работали лишь цементные заводы, и  никаким 
снарядам ни на раз-два, ни на три-четыре не пробить возведённые бетонированные укрепления с  надписями «Смерть  
русне». 
И она неизбежна, потому что нельзя выстоять одному языку против пятидесяти двух, призвавших её, тихо почивавшую 
после Великой Отечественной в самых дальних схронах: ваш 


выход, сударыня. Обещаем нескончаемые овации под будущий 
победный триумф! 
У войны потаённая обида на родителей лишь в том, что 
ей самой ещё не только не дали имени, но и в самом большом 
секрете держат место рождения. Прописали вроде на  Украине, даже прикупили распашонку-вышиванку и  дали время 
отрастить кудряшки. Но если сны снятся на английском языке? Если может спокойно переходить с  немецкого на  французский языки, с итальянского на польский, не имея при этом 
ни одного диплома за душой? Чья в ней кровь течёт в таком  
случае?
И ещё есть мечта перезимовать в  тепле и  сытости родного дома. Но  куда ни  сунется, на  каком языке ни  поздоровается, родичи мгновенно закрываются, как от прокажённой: 
взрослая уже, иди в Россию, добывай там себе кров и пропи- 
тание.
Не впервой за последние столетия ей слышать этот адрес 
от неуёмных родственничков, да ещё крестят при этом, будто 
видят в последний раз...


У войны — самые точные адреса будущих солдат. Самые настырные почтальоны, готовые найти и  призвать 
их под пули своими повестками.
Телеграфом из  Москвы, попутным автобусом из  Кызыла, оказией на  низкорослой тувинской лошадке доставили 
призывной документ и до арбана Куран — бывшего посёлка 
староверов. Значился в  нём подпадавший под мобилизацию 
на Донбасс Маадыр Балчий-оол. В Туве все мужчины «оол», 
что и означает мужской род. Европе с её страстным желанием смешать мужчин и  женщин в  один средний род никогда 
не  победить тувинцев, которые от  момента рождения солнца определили для себя, что «маа» — это всегда девочка,  
а «оол» — только мальчик. 
— И  так останется на  веки вечные на  предмонголь- 
ских землях России, — строго зачитала на новогоднем концерте, заглядывая в тетрадочку, староста посёлка бабушка Чечек, 
имевшая среди односельчан почётное имя Коммунист Коммунистович. Она вменила себе в обязанность отслеживать новости со всего света, выделять из них главные и регулярно отсылать мнения земляков в Москву и Брюссель. — И в Америку 
пошлю тоже. 
Вызванного на  войну Маадыра готовилась встречать бабушка Анай. Перебрав халаты, остановилась на голубом, с за
уженными рукавами, больше напоминавшими крылья летучей 
мыши. Не особо празднично, зато при работе не испачкаешься. Широкие рукава носят лентяи для жеманства, длинные — 
кому требуется закрывать рот от лишней болтовни. А у них 
в роду шло всё в меру… 
Подкашливая, подожгла артыш — веточку можжевельника, привезённую Маадыром из экспедиции на самые высокие 
саянские горы. Наполнила успокаивающим, немного маслянистым благовонием дом. Жалко, последние две веточки 
остались из подаренной сыном-внуком охапки. Ему и послу- 
жат...
— Пошёл, пошёл, — отодвинула от себя козлёнка.
Тот по  малости возраста запускался во  время морозов 
жить в доме. Почуяв, что внимание хозяйки ускользает от него 
к чему-то более важному, обиженным ребёнком тёрся белой 
холкой о ноги, напоминая, что нет на земле более родственных 
душ, чем старый и малый. А тут ещё и имя хозяйки переводится как «козлёнок» — где уж быть роднее!
— Вот приедет Маадыр, задаст тебе, — припугнула Анай 
живую душу.
— За-даст, за-даст, — согласился, перебрав копытцами 
по полу, козлёнок.
Отмахнувшись, Анай осмотрела шкаф теперь уже ради 
пояска, хотя хворым допускалось носить халат без него. Медичка вообще посылает в Кызыл на рентген лёгких, но какая 
может быть дорога зимой для старого человека? Раньше и лечили всего от четырёх болезней — от головы, желудка, легких 
и сердца. И жили ведь, пока не уходили в дальний путь. Перебьётся и она таблетками и чаем с козьим молоком, дотянет 
до тёплого солнца. 


Погладила обшитый красной нитью плотный хоюн 
на груди, защищающий у рожениц от непогоды и завистливых 
взглядов детский напиток жизни. Теперь вот, на старости лет, 
и больную грудину. Что поделать, если её молодое время осталось во временах, когда рыба в водоёмах брезгливо считалась 
водяным червем, железный топор стоил две лошади, а имя новорождённому называл в его правое ухо лама. 
— Маадыр, — повторила для себя, выглядывая в заиндевевшем окне дорогого гостя. Не замёрз бы, зима словно исправлялась за последние три бесснежных года.
А имя у её мальчика красивое, под стать узору на стекле. 
И кто сейчас вспомнит, что при рождении назвали его поначалу «Лишайником» — Кодуром. Не от хорошей жизни пошли 
на прозвище, пытались отогнать злых духов, забравших перед 
этим у единственной дочери Анай первых двух её «маа». Про 
третьего ребёнка лама и сказал: пока не вырастет и не окрепнет, будет «Лишайником». И посоветовал Анай забрать внука 
к себе, растить как собственного сына и развивать лёгкие, раз 
прижилась в роду болезнь по дыханию. Будь жив отец, может, 
и  по-другому бы  всё складывалось, да  только по  упрямству 
своему за  месяц до  рождения сына сел на  необъезженного 
коня. А у того оказался не меньший норов, опрокинулся навзничь, придавил седока. Слышала, у других народов лошадь 
рисуют с поджатыми ногами — я подчиняюсь, но в Туве они 
все летящие. Низкорослые, как мизинцы, но  живут и  ведут 
себя как указательные пальцы.
Без умерших детей и мужа не прожила долго и её дочь, 
улеглась рядом с  ними на  погосте. Лама же  подарил сироте 
шооб — дудочку из высохшего тростника. Дуть в неё и тем 
укреплять лёгкие. Выживать.


Доступ онлайн
500 ₽
В корзину