Русская литература и Марсель Пруст: влияния, рецепция, типология

РУССКАЯ ЛИТЕРАТУРА 
И МАРСЕЛЬ ПРУСТ
ВЛИЯНИЯ, РЕЦЕПЦИЯ, 
ТИПОЛОГИЯ
А.Н. ТАГАНОВ
Москва
ИНФРА-М
МОНОГРАФИЯ

УДК  82.0(075.4)
ББК  83
	
Т13
Таганов А.Н.
Т13	
	
Русская литература и Марсель Пруст: влияния, рецепция, типология : монография / А.Н. Таганов. — Москва : ИНФРА-М, 2025. — 
398 с. — (Научная мысль). — DOI 10.12737/2188424.
ISBN 978-5-16-020704-9 (print)
ISBN 978-5-16-113369-9 (online)
Монография посвящена отношению Пруста к  русской литературе, 
а также процессу знакомства русской литературы с художественным наследием французского писателя. В этом плане особое внимание сосредоточено на 1920–1930 годах, когда, собственно, и происходило вхождение 
прустовских произведений в  русское культурное пространство. Однако 
рамки исследования предполагают возможность выхода и в последующие 
периоды, захватывая наиболее интересные моменты проявления интереса 
к творчеству Пруста в отечественной словесности.
Предназначена для литературоведов, преподавателей, студентов, аспирантов, а также для широкого круга читателей, интересующихся культурой и проблемами межкультурной коммуникации.
УДК  82.0(075.4)
ББК  83
Р е ц е н з е н т ы:
Цветков Ю.Л., доктор филологических наук, профессор, профессор 
Ивановского государственного университета;
Гальцова Е.Д., доктор филологических наук, доцент, главный научный сотрудник, заведующий научной лабораторией «Rossica. Русская 
литература в мировом культурном контексте» Института мировой 
литературы имени А.М. Горького Российской академии наук
ISBN 978-5-16-020704-9 (print)
ISBN 978-5-16-113369-9 (online)
©  Таганов А.Н., 2025

Введение
Настоящая монография посвящена отношению Пруста к русской литературе, а также процессу знакомства отечественной культуры с художественным наследием французского писателя. В этом 
плане особое внимание сосредоточено на 1920–1930-х годах, когда, 
собственно, и происходило вхождение прустовских произведений 
в русское культурное пространство. Однако рамки исследования 
предполагают возможность выхода и в последующие периоды, захватывая наиболее интересные моменты проявления интереса к творчеству Пруста в отечественном и зарубежном русском культурном 
пространстве.
Книга создавалась на протяжении многих лет. Некоторые из ее 
фрагментов публиковались ранее по мере того, как шло знакомство 
автора с теми связями и типологическими соответствиями, которые 
объединяли творчество Пруста с явлениями русской литературы. 
Естественно, что с момента первоначального опубликования эти 
тексты подверглись изменениям и дополнениям. В 1990-е годы, когда 
автором книги были написаны первые работы, посвященные затрагиваемой тематике (см. список использованной литературы), она еще 
не получила широкого развития в отечественном литературоведении 
и сводилась, в основном, к компаративистским трудам, сопоставляющим творчество Пруста с писательским наследием Л.Н. Толстого 
и Ф.М. Достоевского.
В 2013 году появился первый обобщающий итог, объединяющий 
предыдущие работы автора настоящего издания, — книга «Марсель 
Пруст в русском литературном сознании (1920–1950-е годы). Иваново: Иван. гос. ун-т, 2013». Первоначально книга, предлагаемая 
вниманию читателей, задумывалась как дополненное переиздание 
этого исследования, однако затронутая в предыдущей работе тема 
оказалась столь обширной и столь динамично пополняющейся новыми, ранее неизвестными документами и свидетельствами, что возникла естественная необходимость продолжения прежнего материала 
и переиздания его в расширенном варианте. Поскольку дополнения 
эти, как оказалось, весьма существенны и в объемном, и в содержательном плане, приходится констатировать, что в результате можно 
говорить не о втором, дополненном издании предыдущей книги, 
а, по сути, о новом исследовании. Его общий замысел обусловлен 
не столько традиционными задачами компаративистского направления в литературоведческой науке, сколько стремлением выявить 
специфику внутренних процессов, формирующих единую сферу 
мирового литературного текста вокруг художественных явлений, которые можно назвать своего рода силовыми полюсами, создающими 

своеобразное эстетическое напряжение литературно-художественного 
пространства. В этой связи имя Пруста возникает не случайно — 
в истории литературы XX века оно занимает особое место. Его творчество является одним из переломных моментов в развитии мирового 
художественного познания. Оно отражает стремление к переоценке 
традиционных взглядов на искусство и формирование тех тенденций, 
которые определили направление движения литературы XX, а теперь 
уже и XXI столетий. Именно поэтому реакция на него различных национальных культур и их отдельных представителей, а также влияние 
на Пруста разного рода культурных факторов, представляются весьма 
важными и поучительными.
Таким образом, замысел книги никоим образом не сводится 
к структурно-целевому принципу хрестоматии, который предполагает 
сбор и объединение под единой обложкой различных текстов по заданной проблематике. Тема «Пруст и русская литература» позволяет 
рассмотреть, как в рамках литературного пространства отдельные 
художественные явления могут становиться центрами, вокруг которых возникают сложные художественные конфигурации, которые 
в той или иной степени способны определять направления литературного процесса. Кроме того, она может представлять научный интерес не только в плане сопоставления прустовского литературного 
наследия с теми или иными явлениями отечественной культуры, 
но и в силу того, что помогает выделить наиболее характерные особенности, присущие художественному мышлению XX–XXI веков, 
дает возможность увидеть черты сходства и различия в литературном 
процессе стран Запада и России.

Глава 1.
РУССКАЯ ТЕМА В ТВОРЧЕСТВЕ ПРУСТА
Как и для большинства иностранных писателей рубежа XIX–
XX веков, Россия была для Пруста далекой малознакомой страной, 
о которой у него были весьма поверхностные представления. То же 
можно сказать и о русской литературе: круг писателей, удостоенных 
внимания французской публики и литераторов Франции того времени, весьма ограничен. Впрочем, эта ситуация не слишком меняется 
и в более позднее время. Так, Г.В. Адамович, будучи уже в эмиграции, 
писал в 1924 году: «Пушкин переведен на все европейские языки. 
Имя его всем известно. Но в европейской литературе он никакой 
роли не играет и ни на кого в ней не влиял и не влияет. Иностранец 
узнает с недоумением и недоверием, что Пушкин и Гоголь — величайшие наши писатели. Пушкин для него — все еще один из рядовых 
романтиков, одна из звезд погасшего байроновского созвездия. С Гоголем дело еще хуже. Даже прозорливый Пруст поставил его наравне 
с Поль-де-Коком»1.
Русская тематика в писательском наследии Пруста, действительно, 
занимает не слишком большое, но, вместе с тем, весьма важное место. 
По справедливому замечанию А.Д. Михайлова, «“русская тема” остается в творчестве Пруста (в том числе и в его переписке) — что вполне 
естественно — на далекой периферии. Но пребывая на периферии, 
она, тем не менее, неизменно присутствует в его книгах. Это как бы 
непременный “фон”, на который время от времени обращают внимание персонажи»2.
1	
Адамович  Г.В.  Собр. соч.: в  18  т. Т.  2: Литературные беседы («Звено»: 
1923–1028). М., 2015. С. 48. Адамович имеет в виду единственное упоминание русского писателя в беседе рассказчика «Поисков» с Альбертиной 
по поводу Достоевского в «Пленнице»: «Новая страшная красота дома, 
новая, сложная красота женского лица — вот то небывалое, что принес 
Достоевский в мир, и пусть литературные критики сравнивают его с Гоголем, с Поль де Коком — все это не представляет никакого интереса, ибо 
эта скрытая красота им чужда» (Пруст М. В поисках утраченного времени: 
Пленница. СПб.: Амфора, 1999. С. 450).
2	
Михайлов А.Д. Россия и русские в книгах Марселя Пруста // Россия и русские в художественном творчестве зарубежных писателей XVII — начала 
XX веков: Материалы «круглого стола» в ИМЛИ им. А.М. Горького РАН 
(5  декабря 2006  года). URL: http://www.nrgumis.ru/articles/article_full.
php?aid=52 (дата обращения: 06.07.2007). См. также: Трыков В.П. Марсель 
Пруст: отношение к России // Информационный гуманитарный портал 

Большей частью интерес к России у Пруста был обусловлен его 
собственными симпатиями — явлениями искусства, личными знакомствами и предпочтениями. Пруст посещал спектакли труппы 
Дягилева, знал творчество Толстого и Достоевского, среди его парижских знакомых были сестры Бенардаки, дочери русского чиновника и придворного Николая Дмитриевича Бенардаки, с которыми 
французский писатель познакомился в юности на Елисейских полях. 
Одна из них, — Мария, — в которую был влюблен юный Пруст, послужила прототипом для героини его незаконченного романа «Жан 
Сантей», русской девушки Косищевой и в определенной степени — 
для ключевого персонажа романа «В поисках утраченного времени» 
Жильберты.
Заметное место в жизни Пруста занимало и знакомство с Марией Шейкевич (1884–1964), дочерью русского адвоката, которая 
вышла замуж за  сына известного художника Шарля КаролюсаДюрана и переехала во Францию. Пруст состоит с ней в активной 
переписке, делится своими впечатлениями о событиях в России, 
в частности, о свершившейся там революции 1917 года. В одном 
из писем 1918 года он сообщает, что постоянно думает о той «печали» («tristesse»), которую, как он предполагает, порождает в душе 
Шейкевич эта ситуация: «К сожалению, я полагаю, что режим Ленина создан не для того, чтобы принести Вам утешение. <…> Ваше 
русское происхождение — сейчас еще один повод, чтобы нравиться 
друг другу еще больше, так как для Вас — это источник страдания. 
Обычно тех, кого любишь, хотелось бы видеть счастливыми, но их 
любишь еще больше, когда они не являются таковыми»1. (Письмо 
от 21 января 1918 г.).
Здесь же Пруст пишет: «Вы знаете, что я всегда останусь верен 
России Толстого, Достоевского, Бородина и госпожи Шейкевич»2. 
Столь странный на первый взгляд ряд имен (Толстой, Достоевский 
Бородин, госпожа Шейкевич) объясняется тем, что для Пруста самыми важными оказывались зачастую те моменты и явления, которые 
были связаны с его личным существованием, которые были пережиты 
им чувственно и составляли содержание его внутреннего существования. Здесь вполне могли соприсутствовать явления разного порядка и масштаба, но при этом они обретали для Пруста зачастую 
одинаково важное значение.
 «Знание. Понимание. Умение». 2008. № 5. URL: http://www.zpu-journal.
ru/e-zpu/2008/5/Trykov_Proust_Russia/ (дата обращения: 15.11.2012); 
Трыков В.П. Русская тема у Марселя Пруста // Тезаурусный анализ мировой культуры: сб. науч. трудов. Вып. 14. М., 2008. С. 71–87.
1	
Proust M. Correspondance de Marcel Proust. T. XVII. P., 1989. Р. 76.
Ibid. P. 76.

В художественном творчестве Пруста, прежде всего в романе 
«В поисках утраченного времени», присутствуют вымышленные 
персонажи «русского происхождения», такие, например, как княгиня 
Юрбелетьева, княгиня Щербатова, упоминаются реальные представители русской культурной и политической жизни: Достоевский, 
Толстой, Гоголь, Ленин и другие. В силу особого интереса Пруста 
к дягилевским «Русским сезонам»1 в его текстах появляются имена 
Бакста, Бенуа, Нижинского2, Бородина, Мусоргского, Римского-Корсакова, Стравинского. Из событий историко-культурного плана автор 
среди прочих вспоминает Октябрьскую революцию, убийство Распутина. В первом томе «Поисков» упоминается пьеса Пьера КорвинКруковского «Данишевы», вышедшая в 1876 году под псевдонимом 
Пьер Невский, которая была чрезвычайно модной в то время в силу 
всеобщего интереса к русской проблематике.
Русская тема, что уже было отмечено (впрочем, как и все другие), 
воспринимается Прустом через призму субъективного переживания 
и приобретает сугубо личностный характер, хотя во многом ее восприятие в определенной степени зависит от традиционного для того 
времени отношения к понятию «русское» во Франции. Традиции 
этого отношения восходят к XIX веку, прежде всего, к Жермене 
де Сталь и Просперу Мериме, но особенно — к Мельхиору де Вогюэ, 
который в своей книге «Русский роман» (1886) отразил эстетические 
устремления своего поколения3, создал специфический образ славянской литературы, порожденной устремлением русских писателей, 
в первую очередь, Толстого и Достоевского, к потаенным глубинам 
человеческой души.
Конец XIX века во Франции характеризуется достаточно сложной 
культурной ситуацией, которая обусловлена общим для европейской 
культуры кризисом сознания, пересмотром традиционных ценностей. Необходимость поиска новых путей в художественной сфере, 
во многом вызванная реакцией на натурализм, заставляла французских литераторов обращаться по ту сторону национальной традиции, 
выходить за пределы современности, устремляясь в прошлое, или же 
входить в область мистического.
В этой связи особую роль в духовной жизни Франции конца столетия начинают играть явления, принадлежащие к иным культурным 
пространствам (например, Англия), и особенно — художественные 
1	
См. об этом: Михайлов А.Д. Россия и русские в книгах Марселя Пруста; 
Трыков В.П. Марсель Пруст: отношение к России.
2	
Подробнее об этом: Yoshida Jo. Proust et les ballets russes: autour de Nijinski // 
Bulletin d’informations proustiennes. 2000. № 31. P. 51–64.
3	
См.: Jost F. La France littéraire en face de la Russie: jalons d’une découverte // 
Jost  F.  Essais de littérature comparée. T. II: Europaeana. Première série. 
Fribourg, 1968. P. 298.

реалии, воспринимающиеся как «экзотика»: восточная, скандинавская, русская культуры. Французский исследователь того времени 
Жорж Пеллисье, оценивая ситуацию и при этом довольно произвольно проводя границы между литературными направлениями, 
писал: «Мы почувствовали сухость и бесчеловечность нашего натурализма, сравнив его с иным (Элиот, Толстой, Ибсен), в котором 
не было нетерпимости и сектантства, который изображал добро 
без плоской идеализации, а зло без унылой мрачности, не допуская 
и мысли о том, что первое условие искусства — это подавление в себе 
всякой человеческой симпатии. Этот натурализм, наконец, обращал 
особое внимание на человеческую душу и нравственную основу 
человека»1.
Особую роль русской литературы во французской культуре рубежа XIX–XX веков признавал Ромен Роллан. С его точки зрения, то, 
что творчество русских писателей принесло на Запад, «отягченный 
интеллектом, искусством и разочарованием, в ироническую и усталую 
Францию Флобера, Мопассана и Ренана, расточившую свою кровь 
и веру в злополучных войнах, неудавшихся революциях и моральной 
проституции Второй империи, было буйным дуновением из недр 
земли, пробуждением вечного Адама, подобного микельанджеловскому, чье могучее тело мгновенно оживает при электрическом соприкосновении с силами земли. Это была, прежде всего, пламенная 
любовь к правде, любовь не отвлеченная, а плотская, любовь духа, 
подобная любви к женщине, которой обладаешь, — одержимость 
правдой, столь живой, непосредственной и трепетной, что рушились 
стены между читателями и всем остальным миром <…>»2.
Рене Маршан пишет по тому же поводу: «Нужно отдавать отчет, 
что в 1880 году наша литература претерпевала глубокий кризис и что 
наш натурализм, тогда еще торжествующий, истощался и на самом 
деле умирал медленной смертью <…> Изолированные от человечества 
в маленьких группах, пренебрежительно относящихся к другим, наши 
писатели делились на бессильные кружки, присваивавшие себе имя 
школ, враждующие между собой, замыкающиеся в себе, разделяющиеся на еще более мелкие группы, приходя в результате к анархии 
раздраженного индивидуализма, к экзотическому разбазариванию»3.
Публикация книги де Вогюэ, переводы произведений русских 
писателей — все это приводит к появлению во французской культуре особого образа восточной загадочной души, живущей по своим 
имманентным, не всегда понятным европейцу законам. Создавая 
психологический портрет русского мыслителя в одном из своих произведений, де Вогюэ замечает: «Находясь в этих испарениях мысли 
1	
Pellissier G. Le mouvement littéraire contemporain. Paris, 1901. P. 41.
2	
Роллан Р. Собр. соч.: в 14 т. Т. 14. М., 1958. С. 531–532.
Marchand R. Parallèles littéraires franco-russes. Mexico, 1949. P. 16.

(vapeur de pensée), его ум испытывал наслаждение подобно тому, 
которое испытывало его тело в пару русской бани, в ее теплой атмосфере, которая не представляет собой ни воду, ни воздух, а нежный 
туман (un brouillard doux)»1.
Объясняя иностранцу присутствие в русском народе причудливого сосуществования несовместимого — беззаботности, жизнерадостности и душераздирающей тоски, — один из героев-рассказчиков 
де Вогюэ говорит, что западный ум, воспитанный на Декарте и Руссо, 
привыкший все приводить в систему, ко всему прикладывать свои 
мерки, не способен это понять: «Вы удивлены, когда что-то не понимаете во вселенной, я удивляюсь, когда я в ней что-то понимаю»2. 
Явно в духе детерминистской теории И. Тэна он называет причины, 
повлиявшие на формирование русской расы: «Таинственные источники Индии и высокая Азия, смешение разных народов, чье происхождение смутно (библейские Гог и Магог, скифы, упоминаемые 
Геродотом, жители Гипербореи), обширные пространства, разные 
температурные пояса, смена сезонов. У вас человек командует природой, у нас — подчиняется природе»3.
Россия, представляющая собой, с точки зрения автора, сложную 
смесь безумства, героизма, слабости, мистицизма, практицизма, при 
попытке сближения с европейской культурой становится подобной 
дикому дереву, к которому прививаются идеи Запада, в результате 
чего появляется новый плод, питаемый «диким соком», «плод измененный, порой чудовищный»4. Речь в данном случае идет о нигилизме — «продукте современных идей, привитых в спешке к русскому 
древу»5.
В западной культуре возникают своего рода стереотипы и в восприятии русской действительности, и литературы. Так, например, 
главный герой романа Реми де Гурмона «Сикстин», написанного 
в 1890 году, Юбер д’Антраг, не без иронии представляет их таким 
образом: «Сироты, незаконнорожденные, подкидыши, вдовы, приговоренные к смерти, крепостные, девочки-матери, инвалиды, бродяги 
и жертвы долга. Одев их в холщевые русские рубахи, дав им имена, 
оканчивающиеся на “-ич” у мужчин и на “-а” — у женщин, добавив 
несколько троек, снега, немного Сибири, одного или двух попов, 
полицейских в плоских фуражках, несколько ангелоподобных потаскушек и — в умеренных количествах — убийц дарвинистского толка, 
можно создать настоящие шедевры <…>»6.
1	
Vogüé E.M. de. Histoires d’hiver. Paris, 1885. P. 11.
2	
Ibid. P. 14.
3	
Ibid. P. 19.
4	
Ibid. P. 83.
5	
Ibid. P. 84.
Gourmon R. de. Sixtine. Paris, 1910. С. 199–200.

В связи с рассматриваемой проблемой показательна упомянутая 
выше пьеса Корвин-Круковского «Данишевы», основанием которой, 
по мнению исследователей, послужила драма А.Н. Островского 
«Воспитанница»1. Однако, благодаря вмешательству в написание 
текста А. Дюма-сына, исходящего из стереотипного представления 
о России, пьеса превращается в надуманную мелодраму, выстроенную 
в соответствии с представлениями о загадочной и экзальтированной 
русской душе. О «Данишевых» достаточно резко высказался Э. Золя, 
отметив в ней много «неправдоподобного с точки зрения русской 
действительности», «грубо намалеванные образы»2, в результате чего 
получилось «некое чудовище», «нечто вроде японской фарфоровой 
вазы, водруженной буржуазкой из предместья Маре на золоченую 
жестяную подставку, ловко сработанную нашим мастером»3.
В 1885 году в письме к сестре А.А. Давыдовой С.Я. Надсон писал: 
«Раз заглянул в здешний театр и нахохотался до слез в знаменитой 
драме “Данишевы”, несмотря на прелестную игру Паска. Судя по газетным рецензиям, в России идет она в значительно измененном виде 
и, конечно, более толково обставленная; а здесь этот поп в каком-то 
невозможном костюме, эта дворня княгини Данишевой, состоящая, 
к моему удивлению, из каких-то полукавалергардов, полумужиков, 
черкесов и турчанок, этот кучер Осип, которого французы называли 
Озип, рассуждающий о цветах и переворачивающий ноты на рояле 
Анюты, — все это заставляло смеяться до неприличия…»4.
В восприятии Прустом русских реалий сочетаются неоднозначные 
тенденции. С одной стороны, для него присущи традиционная для 
французской культуры настороженность по отношению к русской 
действительности, ощущение ее чужеродности, непонятности, загадочности, что проявляется, например, в образе княгини Щербатовой, 
присутствующей в романе «В поисках утраченного времени», — натуры замкнутой, одинокой, стремящейся к обособлению, и в то же 
время, тоскующей по общению.
С другой стороны, выделяя в феномене «русскости» его глубинную сущность, ощущая в нем особую роль потаенных слоев человеческой души, Пруст испытывает на себе притягательность этого 
явления, чувствует его близость к собственному мироощущению 
1	
См.: Анри  Э.  Из  истории первоначальной рецепции Островского в  Париже («Данишевы» Невского-Дюма и «Воспитанница» Островского) // 
От текста — к сцене: Российско-французские театральные взаимодействия 
XIX–XX веков. М., 2006. С. 19–28.
2	
Золя Э. Александр Дюма-сын // Золя Э. Собр. соч.: в 26 т. Т. 25. М., 1966. 
С. 225.
3	
Там же. С. 226.
Цит. по: Ватсон М.В. Семен Яковлевич Надсон // Надсон С.Я. Полн. собр. 
соч. Т. 1. Петроград, 1917. С. XXXII.