Материалы по истории русского балета : 200 лет Ленингр. гос. хореогр. училища, 1738-1938 : в 2 т. : Том 2 : 1888-1918
Бесплатно
Основная коллекция
Тематика:
История России до XIX в.
Издательство:
Год издания: 1939
Кол-во страниц: 363
Дополнительно
Скопировать запись
Фрагмент текстового слоя документа размещен для индексирующих роботов
■ь ■ь ■ь ■ь ЛЕТ ЛЕНИНГРАДСКОГО ЛЕНИНГРАДСКОГО ЛЕНИНГРАДСКОГО ЛЕНИНГРАДСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО ХОРЕГРАФИЧЕСКОГО ХОРЕГРАФИЧЕСКОГО ХОРЕГРАФИЧЕСКОГО ХОРЕГРАФИЧЕСКОГО УЧИЛИЩА УЧИЛИЩА УЧИЛИЩА УЧИЛИЩА
ТЕАТРАЛЬНОГО УЧИЛИЩА НЫНЕ НЫНЕ НЫНЕ НЫНЕ ЛЕНИНГРАДСКОГО ЛЕНИНГРАДСКОГО ЛЕНИНГРАДСКОГО ЛЕНИНГРАДСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО ХОРЕ ХОРЕ ХОРЕ ХОРЕ ГРАФИЧЕСКОГО ГРАФИЧЕСКОГО ГРАФИЧЕСКОГО ГРАФИЧЕСКОГО УЧИЛИЩА УЧИЛИЩА УЧИЛИЩА УЧИЛИЩА Магііериалы по истории русского балета Составитель М. .Борисоглебский / Издание Ленинградского Государственного Хореграфического Училища
Второй том „Материалов по истории русского балета" выпускается, как и первый том, в связи с двухсотлетним юбилеем Ленинградского государственного хореграфического училища. Ответств. редактор Е. И. ЧЕСНОКОВ. Техническая редакция и наблюдение за печатью Н. П. ОСТРОВСКИЙ. Переплет, форзац и титула работы худ. В. И. СМИРНОВА. Обработка иллюстративного материала В. Дементьевой, Н. Клабе, Л. Тевяшовой Заставки и концовки работы П. И. ГОНЧАРОВА. Книга сдана в набор 5/Н 1939 г. Подписана к печати 25/? 1939 г. формат 60X92. Печатных листов 44]/2Бумажных листов 2274- Печ. зн. в бум. листе 101.000. Тираж 2250. Леноблгорлит №2588. Заказ №598. Набрана и отпечатана в первой типографии Машгиза НКТМ, Ленинград, улица Моисеенко, 10. Цена книги 50 руб.
ОСЛЕДНЕЕ десятилетие девятнадцатого века истории училища было особенно знаменательным; именно в это десятилетие „старая танцевальная школа" подверглась значительным влияниям и в училище заканчивали свое образование основоположники „нового русского балета". Это было время, когда „старый балет", украшенный пыльными цветами былых побед, под управлением дряхлеющего Мариуса Петипа в последний раз оттанцовывал свое очаровательное „pas des bouquets". „Старый балет" не спасало даже декадентское эстетство всевластного директора Всеволожского, — кое в чем оно лишь ускоряло его гибель. С запада прорывались новые веяния, в среде русских художников, писателей и артистов возникали новые искания. „Балетный мир" не мог от всего этого отгораживаться. Его представители не могли оставаться равнодушными, например, к тому, что на драматической сцене настойчиво добивались хорошо слаженного ансамбля, полнокровного представления, единой полноценной режиссуры. Даже перерождение литературного декадентства в заманчивый символизм имело своеобразное влияние на .балетных", а возникновение „Мира искусства" *) было до некоторой степени решающим в реализации пер*) Здесь идет речь не о журнале и не о выставках „Мира искусства", а главным образом о группе, которая разными средствами пропагандировала новое отношение к искусству. Журнал и выставки возникли в результате деятельности объединения, получившего условное название „Мира искусства". Кружок образовался задолго до выставок и выхода журнала. Одним из видных деятелей этого кружка был Дягилев, сыгравший впоследствии выдающуюся роль в краткой истории „нового русского балета". Н. Соколова в книге „Мир искусства* пишет следующее: .Пользуясь своим положением чиновника придворного ведомства, куда входили императорские театры, Дягилев с помощью близкой ему группы художников уже с конца 90-х годов вел активную агитацию за обновление императорской сцены. Не имея здесь возможности подробно рассматривать борьбу идеологов „Мира искусства" за обновление казенных театров, мы должны хотя бы вкратце указать, что эта борьба была по существу развитием той, которую мирискусники вели со старой академией. С их позиций следовало разрушить косность, рутинность этого консервативного аппарата, опоры реакционных групп. В своих установках на декоративное, эмоционально насыщенное зрелище Дягилев во многом совпадал с теми течениями художественного обновления театра, которые в 90-х годах развертывались в Москве вокруг антрепризы Мамонтова. Но, осуществляя свои установки на практике, Дягилев в них вносит специфические особенности своего объединения. Это сказалось не только на подборе художников, но и на подборе сюжетов, на их трактовке в духе ретроспективного романтизма. Фактически мирискусники начали свою работу в императорских театрах с начала 900-х годов. Так, в 1901 году дягилевский кружок, инспирированный Бенуа, на запрос директора Мариинского театра предлагает для постановки „Сильвию" Делиба на новый сюжет, заимствованный у Теофиля Готье. Над этой постановкой работают Бакст, Бенуа, Лансере, К. Коровин и Серов, предполагая ее осуществить в духе романтизированной Эллады. Бенуа ставит „Гибель богов" Вагнера, а спустя несколько лет балет „Павильон Армиды" — пастораль в стиле эстампов эпохи Людовика XIV". S S S S
вых выступлений создателей „нового русского балета". Художники .Мира искусства": А. Бенуа 1), Л. Бакст 2), А. Головин 3) принимали активное участие в хореграфических постановках таких искателей нового, как Михаил Фокин. Ввиду того что содружество „Мир искусства" играло исключительную роль в истории русского балета, и потому, что об этой организации говорилось много противоречивого, мы приводим отрывок из книги И. Э. Грабаря 4), дающего не трафаретную и близкую к истине обрисовку значительной группировки выдающихся русских художников. „Прежде всего в корне неверен общепринятый взгляд на „Мир искусства" как на некий идеологически и эстетически единый фронт новаторски настроенной молодежи, противополагавшей рационализму передвижничества заимствованный с запада символизм. Никакого единого фронта, общей политической, социальной и даже общзй художественной платформы в „Мире искусства" не было ни к моменту его основания, ни тем более в дни его заката *). Как видно из письма ко мне Дягилева, относящегося к зиме 1895/96 г., он смотрит на свои и мои выступления в печати, как на попытку „хоть немножко открыть глаза публике и... художникам" на подлинное искусство. Что же было для нас подлинным искусством? Очень скромное, не шумливое, мало бросающееся в глаза искусство, изображавшее только жизнь, но передававшее ее лучше, правдивее, тоньше и культурнее, чем передавали ту же жизнь на русских выставках 90-х годов. На организованных Дягилевым еще до появления журнала выставках не было ни одной картины непонятной, ни одного сюжета, который давал бы право говорить критике и публике о действительном „декадентстве" или хотя бы о „символизме". Но так как все выставленное Дягилевым было совсем иначе и, прежде всего, гораздо лучше написано, чем писалась убогая продукция „мюссаровских понедельников", „петербургских художников", „акварелистов", то под небескорыстное науськивание художников этих группировок дягилевские выставки были встречены всеобщей бранью. Исключением являлись только заметки Нордена в „St.-Petersburger Zeitung" и мои в ^Ниве"... Никаких художников-символистов не было среди русских участников выставки „Мира искусства", как не было их вначале и среди литературных сотрудников журнала. Последние появились только впоследствии, что вызвало протест всех участников и, как известно, привело к крушению и журнала и выставок „Мира искусства". Второе, столь же неверное утверждение рисует „мирискусников" людьми, жестоко отравленными ядом „историзма" и „ретроспективизма" и растворившимися в графике. Если бы отрава была столь жестока, то новейшие французы не могли бы найти так много места на страницах журнала. И в чем историзм Врубеля, Серова? Графическая потенция „Мира искусства", вознесшая русскую графику на небывалую высоту и по праву признаваемая родоначальницей всей советской графики, есть только один из отрезков, — правда, заметных, — многогранной деятельности журнала и сгруппировавшихся вокруг него художников. Наконец, о социальном лице „Мира искусства". Считается твердо установленным, что как журнал, так и выставки „Мира искусства" были детищем окрепнувшего русского промышленного капитала, создавшего их и диктовавшего им свою волю. Против такой безответственной наклейки ярлыков следует решительно предостеречь легковерных читателей. Применив к явлениям искусства тот метод марксистского анализа, который вскрыл глубоко запрятанные движущие пружины явлений промыш*) В книге Н. Соколовой .Мир искусства" говорится по этому существенному вопросу следующее: „...В Европу Дягилев привез нескрываемую противоречивость художественно-идеологических путей своей группы. .Стихия", размах, героика, демонические страсти должны были символизировать неисчерпаемые богатства русской нации. Суховатая классическая традиция, тронутая лиризмом Шопена, накладывая печать свойственного „Миру искусства" аристократизма, подчеркивала преемственность старой дворянской культуры. Надо добавить, что в „Борисе" выступал Шаляпин, который должен был олицетворять первую струю „нетронутой национальной мощи", а в „Клеопатре" — декадентская, острая Ида Рубинштейн, по определению Бенуа, „настоящий оживленный Бердслей". В работе над национальной тематикой ведущую роль играли художники мссковской буржуазии — Головин, Коровин, в классической — собственно мирискусники во главе с Бенуа. Ближайшее участие в художественном руководстве принимал Серов. Кроме того, он писал занавес к .Шехерезаде", дал свой известный плакат .Балерина Павлова* к дягилевским постановкам, писал Иду Рубинштейн, героиню „Клеопатры". Как раз к этому периоду относится письмо Серова, которое показывает, что он всецело вошел в сферу задач и художественных исканий „Мира искусства"; он писал в Петербург: „Превращаюсь в артиста чистой воды" (1911 г.). Чтобы выяснить до конца диалектику развития объединения „Мир искусства", надо вскрыть корни, связывающие эту заграничную антрепризу — значительный этап в жизни группы — с классовыми отношениями, сложившимися в эту пору в России. Под этим углом зрения мы поймем ту роль, которую сыграли мирискусники своими „русскими сезонами" в интересах своего класса". 6
Терраса во дворце царя Кандавла. Декорация художн. К. Иванова. („Царь Кандавл" балет Сен-Жоржа и М. Петипа). ленной культурной жизни России на рубеже XIX и XX столетий, некоторые искусствоведы увлеклись соблазном разъяснить до конца, до малейших изгибов и извилин пути и перепутья тогдашней русской художественной жизни. Не зная фактов, обстановки и условий возникновения и нарастания идей и настроений, частично нашедших отражение в „Мире искусства", не дав себе труда углубиться в них, они этим упрощенческим приемом значительно исказили подлинное лицо явлений". Для большей ясности вопроса и разрешения его в надлежащем направлении, необходимо сопоставить с утверждениями И. Грабаря хотя бы такой отрывок из книги Н. Соколовой „Мир искусства": „Субъективно мирискусники рассматривали заграничную антрепризу, возникшую по частной инициативе их главного организатора, как выступление революционеров от искусства, непризнанных, травимых в своей стране. Бенуа писал с нескрываемой горечью: „...высшие круги оказались слепыми и глухими. Не поняли... такого грандиозного, гениального „церемониймейстера", у которого сил, энергии и вкуса хватило бы на сотни других... ничего не поняли они в Дягилеве, обреченном выявлять себя на чужбине, вдали от тех людей, для которых он явился". Это „непризнание" Дягилева и его дела своими со стороны аристократии коренится в том обстоятельстве, что капиталистическое дворянство представляло собой в русских условиях меньшинство на фоне остального придворного бюрократического и крепостнического дворянства и что это меньшинство в процессе перерастания объективно разорвало с тем классом, из которого оно вышло. Это была уже фракция буржуазии; отсюда ее борьба с рутиной и со схоластикой академического театра. Но субъективно сословные связи продолжают тяготеть над Дягилевым и его группой. И Дягилев, гонимый своим старым классом, не переставал налаживать взаимоотношения с великими князьями, вертевшимися заграницей вокруг его антрепризы; с послами, министрами, со всякого рода маркизами и баронессами, вместе с финансовыми и промышленными тузами составлявшими публику его театра. Ни официальной субсидии, ни официального титула, который ему был бы очень важен в Париже, он от этого не выиграл, и сознание своей гонимости со стороны аристократии оставалось у него на всю жизнь. Субъективное ощущение непризнанных на родине новаторов объективно подкреплялось тем злостным отношением, которое Дягилев постоянно претерпевал со стороны „Нового времени", со стороны дирекции казенных театров, что давало ему повод считать себя и свою группу в глубокой 7
Готический зал. Декорация художн. Г. Левота. Балет „Лебединое озеро". оппозиции в отношении художественных традиций императорских академических театров. Однако стилистический анализ дягилевских балетов, которые были гвоздем русских сезонов, раскрывает с очевидностью, что в основном обновление русского балета было произведено идеологами и художниками „Мира искусства" на базе старой классической традиции, культивируемой теми же академическими театрами. Эта традиция сама легла в качестве необходимой предпосылки художественной дягилевской реформы. Дягилев реформировал балет, использовав мастерство, классическую технику, живой состав Мариинской сцены. В его руках оказались блестяще вымуштрованный кордебалет и ряд крупнейших балерин, владевших безукоризненной техникой классического танца. Его балетмейстер Фокин, разделявший художественную платформу и творческие методы „Мира искусства", обратился к антикам, к „характерным танцам", к пляскам и ритуалам всевозможных племен и народов. Так же, как художники дягилевской группы, он работал „на всем готовом". „Знаток старого балета, сам отличный классический танцовщик, т. е. широко используя художественную культуру прошлого, отдавший дань традиции в балетах „Шопениана" и „Павильон Армиды", Фокин и в новаторских произведениях нередко пользуется техническими материалами старого балета. Таков был отзыв знатоков классического театра. Но, конечно, не в этой классике заключался секрет успеха балета в Европе, где собственный классический балет находился в упадке и забвении. Успех был обусловлен тем, что художники круга „Мир искусства" (с Фокиным в том числе) смогли гальванизировать одряхлевшую традицию, подав ее в новом живописном оформлении". Защищая „Мир искусства" от искусствоведов упрощенческого типа, И. Грабарь защищает главным образом художников; при этом рассуждает он с точки зрения представителей живописи, входивших в „Мир искусства" и пребывавших в этом объединении обособленно от литераторов. „Художники, — пишет он, — не выносили реакционных литераторов и философов, разглагольствовавших на страницах журнала, сосед8
Воспитанники училища в бал. „Спящая Красавица'—Мальчик с пальчик и его братья. них с теми, где воспроизводились их картины; литераторы и философы — Мережковский, Зинаида Гиппиус, Лев Шестов, В. В. Розанов — от души презирали „этих тупых и невежественных мазил". Что общего между живописью Серова и Сомова, Врубеля и Бакста, Грабаря и Бенуа? „Мир искусства" был случайным объединением представителей весьма разнородных как по внутренней сути, так и по внешней форме художественных явлений и установок, сошедшихся во имя общей тоски по художественной культуре, с их тогдашней точки зрения более высокой, и в знак общей ненависти к чудовищной пошлости петербургских выставочных группировок и презрения к упадочническому искусству сильных некогда передвижников". Влияние на театральные постановки „Мира искусства" было значительным, но не только эти влияния видоизменяли положение дел в дирекции, от которой зависела судьба многих театральных представлений. В конце девятнадцатого века русский театр стал предметом особого внимания всей Европы. Это учла дирекция театров и в 1892 г., впервые за все время своего существования, она вышла с демонстрацией своих достижений на „международную арену". На музыкальной и театральной выставке в Вене русскому отделу отвели 500 квадратных метров. Цель выставки заключалась в том, чтобы показать историю развития театра и музыки, а также отобразить современное положение театрального дела. Историческая часть русского театра была представлена на выставке многочисленными портретами писателей, начиная с Симеона Полоцкого 6) и кончая А. Н. Островским 6); портретами композиторов, начиная с Д. С. Бортнянского 7) и кончая М. П. Мусоргским 8); портретами артистов от Ф. Г. Волкова э) до А. А. Бичуриной 10) — всего было 200 больших портретов; а также редкими изданиями книг, ценнейшими гравюрами и литографиями и редчайшими афишами средины семнадцатого века. Особое внимание было уделено музыке: церковной, народной, оперной и балетной. Среди экспонатов по музыке необходимо отметить азбуку пения старца Александра Мезенца п), песни, собранные Киршею Даниловым 1а), и много ценных оркестровых партитур. Неплохо были представлены театральная живопись, костюмы, бутафория, макеты. Последний раздел, русской выставки был отведен петербургскому театральному училищу. Сейчас почти невозможно найти экспонаты этого раздела, но по описи видно, что выставлялись подлинные указы, положения, списки, рисунки, расписания, формы одежды и большой портрет К. Дидло, исчезнувший бесследно. 2 Валет.
Декорация из балета «Баядерка* в постановке М. Петипа. В конце века положение внутри дирекции улучшилось и даже окрепло — Всеволожский оказался не только лицом, имеющим свои взгляды на искусство, но и администратором, умеющим настаивать на проведении этих взглядов в жизнь. Он старательно окружил себя работниками угодного ему поведения и нашел солидную опору в лице Погожева, вместе с которым он усердствовал над многими преобразованиями, в числе которых значится и новое положение о петербургском театральном училище *). В большинстве случаев преобразовательская деятельность Всеволожского и Погожева ограничивалась хозяйственными заботами, но среди этих забот были такие, о которых следовало бы говорить особо. Одно „хозяйственное мероприятие" надо отметить здесь — в 1891 г. в доме дирекции на Театральной улице (ныне улица зодчего Росси) был открыт новый репетиционный зал. Для училища это имело существенное значение, так как на большинство репетиций учащиеся могли ходить, почти не отрываясь от своей основной работы. То время, которое раньше тратилось на переезды в театр и обратно, теперь могло быть использовано более рационально. С другой стороны, благодаря наличию специального репетиционного зала, освобождались от артистических репетиций танцевальные залы театрального училища, что было крайне необходимо для правильной и более плодотворной работы учащихся. Большая площадь репетиционного зала позволяла делать репетиции в полном составе балетной труппы. Зал имел прямое сообщение с училищем и галлереи, весьма удобные для наблюдения за ходом репетиций. Помимо хозяйственных забот, руководству дирекции театров, не в пример прошлому, пришлось обратить серьезное внимание на все возрастающую требовательность зрителя и на усиливающиеся с кажіым годом выступления представителей печати, критиковавших не только постановки в театрах, но и постановку дел в самой дирекции. Особенно много ожесточенной критики было по вопросам, связанным с балетомПетербург являлся единственным городом, в котором так сильно увлекались хореграфией. В некоторых кругах Петербург даже называли „танцевальным городом". Ни одна столица Европы не имела государственного постоянного балета, как самостоятельного искусства. Даже в Париже в Grand Opera балеты, как правило, шли в качестве приложений к операм **). В Мариинском же театре давалось ежегодно до 50 балетных спектаклей. *) См. Приложение I. **) Интересные сведения об экономической зависимости французских театров можно найти в записках Ржевусского. Четыре парижских театра — Большая опера, Французская комедия, Одеон и Комическая опера получали субсидию от правительства и благодаря этому находились в зависимости от министерства народного про10