Севастопольские рассказы
Покупка
Тематика:
Детская художественная литература
Издательство:
ООО "Русское слово-учебник"
Автор:
Толстой Лев Николаевич
Год издания: 2019
Кол-во страниц: 120
Дополнительно
Вид издания:
Художественная литература
Уровень образования:
Среднее общее образование
ISBN: 978-5-00092-992-6
Артикул: 803894.01.99
Произведения классика русской литературы Л.Н. Толстого посвящены обороне Севастополя во время Крымской войны.
Тематика:
ББК:
УДК:
ГРНТИ:
Скопировать запись
Фрагмент текстового слоя документа размещен для индексирующих роботов
ШКОЛЬНАЯ ИСТОРИЧЕСКАЯ БИБЛИОТЕКА
Л. Н. Толстой СЕВАСТОПОЛЬСКИЕ РАССКАЗЫ 4е издание МОСКВА «РУССКОЕ СЛОВО»
УДК 82311.693 ББК 84(2Рос=Рус)144 Т53 Толстой Л.Н. Севастопольские рассказы / Л.Н. Толстой. — 4е изд. — М.: ООО «Русское слово — учебник», 2019. — 120 с. — (Школьная историческая библиотека). ISBN 9785000929926 Произведения классика русской литературы Л.Н. Толстого посвящены обороне Севастополя во время Крымской войны. УДК 82311.693 ББК 84(2Рос=Рус)144 ISBN 9785000929926 Т53 © С.Г. Гонков, серийное оформление, иллюстрации, 2007, 2019 © ООО «Русское слово — учебник», 2007, 2019 Художник серийных элементов на переплете, рисунков на переплете и титульном развороте — С.Г. Гонков
СЕВАСТОПОЛЬ В ДЕКАБРЕ МЕСЯЦЕ Утренняя заря только что начинает окрашивать небосклон над Сапунгорою; темносиняя поверхность моря сбросила с себя уже сумрак ночи и ждет первого луча, чтобы заиграть веселым блес ком; с бухты несет холодом и туманом; снега нет – все черно, но утренний резкий мороз хватает за лицо и трещит под ногами, и да лекий неумолкаемый гул моря, изредка прерываемый раскатис тыми выстрелами в Севастополе, один нарушает тишину утра. На кораблях глухо бьет восьмая стклянка. На Северной денная деятельность понемногу начинает заме нять спокойствие ночи: где прошла смена часовых, побрякивая ружьями; где доктор уже спешит к госпиталю; где солдатик вылез из землянки, моет оледенелой водой загорелое лицо и, оборотясь на зардевшийся восток, быстро крестясь, молится Богу; где высо кая тяжелая маджара на верблюдах со скрипом протащилась на кладбище хоронить окровавленных покойников, которыми она чуть не доверху наложена... Вы подходите к пристани – особенный запах каменного угля, навоза, сырости и говядины поражает вас; тысячи разнородных предметов – дрова, мясо, туры, мука, железо и т. п. – кучей лежат около пристани; солдаты разных полков, с мешками и ружьями, без мешков и без ружей, толпятся тут, курят, бранятся, перетаскивают тяжести на пароход, который, дымясь, стоит около помоста; вольные ялики, наполненные всякого рода народом – солдатами, моряками, купцами, женщинами, – прича ливают и отчаливают от пристани. – На Графскую, ваше благородие? Пожалуйте, – предлагают вам свои услуги два или три отставных матроса, вставая из яликов. Вы выбираете тот, который к вам поближе, шагаете через полу сгнивший труп какойто гнедой лошади, которая тут в грязи лежит около лодки, и проходите к рулю. Вы отчалили от берега. Кругом вас блестящее уже на утреннем солнце море, впереди – старый
матрос в верблюжьем пальто и молодой белоголовый мальчик, ко торые молча усердно работают веслами. Вы смотрите и на полоса тые громады кораблей, близко и далеко рассыпанных по бухте, и на черные небольшие точки шлюпок, движущихся по блестящей лазури, и на красивые светлые строения города, окрашенные розо выми лучами утреннего солнца, виднеющиеся на той стороне, и на пенящуюся белую линию бона и затопленных кораблей, от кото рых койгде грустно торчат черные концы мачт, и на далекий не приятельский флот, маячащий на хрустальном горизонте моря, и на пенящиеся струи, в которых прыгают соляные пузырики, под нимаемые веслами; вы слушаете равномерные звуки ударов весел, звуки голосов, по воде долетающих до вас, и величественные звуки стрельбы, которая, как вам кажется, усиливается в Севастополе. Не может быть, чтобы при мысли, что и вы в Севастополе, не проникли в душу вашу чувства какогото мужества, гордости и чтоб кровь не стала быстрее обращаться в ваших жилах... – Ваше благородие! прямо под Кистентина1 держите,– скажет вам старик матрос, оборотясь назад, чтобы поверить направление, которое вы даете лодке, – вправо руля. – А на нем пушкито еще все, – заметит беловолосый парень, проходя мимо корабля и разглядывая его. – А то как же: он новый, на нем Корнилов жил, – заметит старик, тоже взглядывая на корабль. – Вишь ты, где разорвало! – скажет мальчик после долгого мол чания, взглядывая на белое облачко расходящегося дыма, вдруг появившегося высоко над Южной бухтой и сопровождаемого рез ким звуком разрыва бомбы. – Это он с новой батареи нынче палит,– прибавит старик, равно душно поплевывая на руку. – Ну, навались, Мишка, баркас перего ним. – И ваш ялик быстрее подвигается вперед по широкой зыби бухты, действительно перегоняет тяжелый баркас, на котором навалены какието кули и неровно гребут неловкие солдаты, и пристает между множеством причаленных всякого рода лодок к Графской пристани. На набережной шумно шевелятся толпы серых солдат, черных матросов и пестрых женщин. Бабы продают булки, русские му жики с самоварами кричат: сбитень горячий, и тут же на первых 1 Корабль «Константин». (Примеч. Л. Н. Толстого.)
ступенях валяются заржавевшие ядра, бомбы, картечи и чугунные пушки разных калибров. Немного далее большая площадь, на ко торой валяются какието огромные брусья, пушечные станки, спя щие солдаты; стоят лошади, повозки, зеленые орудия и ящики, пе хотные козлы; двигаются солдаты, матросы, офицеры, женщины, дети, купцы; ездят телеги с сеном, с кулями и с бочками; койгде проедут казак и офицер верхом, генерал на дрожках. Направо ули ца загорожена баррикадой, на которой в амбразурах стоят какието маленькие пушки, и около них сидит матрос, покуривая трубочку. Налево красивый дом с римскими цифрами на фронтоне, под ко торым стоят солдаты и окровавленные носилки, – везде вы види те неприятные следы военного лагеря. Первое впечатление ваше непременно самое неприятное: странное смешение лагерной и го родской жизни, красивого города и грязного бивуака не только не красиво, но кажется отвратительным беспорядком; вам даже по кажется, что все перепуганы, суетятся, не знают, что делать. Но вглядитесь ближе в лица этих людей, движущихся вокруг вас, и вы поймете совсем другое. Посмотрите хоть на этого фурштатско го солдатика, который ведет поить какуюто гнедую тройку и так спокойно мурлыкает себе чтото под нос, что, очевидно, он не за блудится в этой разнородной толпе, которой для него и не сущест вует, но что он исполняет свое дело, какое бы оно ни было – поить лошадей или таскать орудия, – так же спокойно, и самоуверенно, и равнодушно, как бы все это происходило гденибудь в Туле или в Саранске. То же выражение читаете вы и на лице этого офицера, который в безукоризненно белых перчатках проходит мимо, и в лице матроса, который курит, сидя на баррикаде, и в лице рабочих солдат, с носилками дожидающихся на крыльце бывшего Собра ния, и в лице этой девицы, которая, боясь замочить свое розовое платье, по камешкам перепрыгивает чрез улицу. Да! вам непременно предстоит разочарование, ежели вы в пер вый раз въезжаете в Севастополь. Напрасно вы будете искать хоть на одном лице следов суетливости, растерянности или даже энту зиазма, готовности к смерти, решимости, – ничего этого нет: вы видите будничных людей, спокойно занятых будничным делом, так что, может быть, вы упрекнете себя в излишней восторжен ности, усомнитесь немного в справедливости понятия о геройстве защитников Севастополя, которое составилось в вас по рассказам, описаниям и вида и звуков с Северной стороны. Но прежде чем
сомневаться, сходите на бастионы, посмотрите защитников Севас тополя на самом месте защиты или, лучше, зайдите прямо напро тив в этот дом, бывший прежде Севастопольским собранием и на крыльце которого стоят солдаты с носилками, – вы увидите там за щитников Севастополя, увидите там ужасные и грустные, великие и забавные, но изумительные, возвышающие душу зрелища. Вы входите в большую залу Собрания. Только что вы отворили дверь, вид и запах сорока или пятидесяти ампутационных и самых тяжело раненных больных, одних на койках, большей частью на полу, вдруг поражает вас. Не верьте чувству, которое удерживает вас на пороге залы, – это дурное чувство, – идите вперед, не сты дитесь того, что вы как будто пришли смотреть на страдальцев, не стыдитесь подойти и поговорить с ними: несчастные любят видеть человеческое сочувствующее лицо, любят рассказать про свои страдания и услышать слова любви и участия. Вы проходите по средине постелей и ищете лицо менее строгое и страдающее, к ко торому вы решитесь подойти, чтобы побеседовать. – Ты куда ранен? – спрашиваете вы нерешительно и робко у од ного старого исхудалого солдата, который, сидя на койке, следит за вами добродушным взглядом и как будто приглашает подойти к себе. Я говорю: «робко спрашиваете», потому что страдания, кро ме глубокого сочувствия, внушают почемуто страх оскорбить и высокое уважение к тому, кто перенесет их. – В ногу, – отвечает солдат; но в это самое время вы сами заме чаете по складкам одеяла, что у него ноги нет выше колена. – Сла ва Богу теперь, – прибавляет он, – на выписку хочу. – А давно ты уже ранен? – Да вот шестая неделя пошла, ваше благородие! – Что же, болит у тебя теперь? – Нет, теперь не болит, ничего; только как будто в икре ноет, ког да непогода, а то ничего. – Как же ты это был ранен? – На пятом баксионе, ваше благородие, как первая бандировка была: навел пушку, стал отходить, этаким манером, к другой амб разуре, как он ударит меня по ноге, ровно как в яму оступился. Глядь, а ноги нет. – Неужели больно не было в эту первую минуту? – Ничего; только как горячим чем меня пхнули в ногу. – Ну, а потом?
– И потом ничего; только как кожу натягивать стали, так садни ло как будто. Оно первое дело, ваше благородие, не думать много: как не думаешь, оно тебе и ничего. Все больше оттого, что думает человек. В это время к вам подходит женщина в сереньком полосатом платье и повязанная черным платком; она вмешивается в ваш раз говор с матросом и начинает рассказывать про него, про его стра дания, про отчаянное положение, в котором он был четыре недели, про то, как, бывши ранен, остановил носилки, с тем чтобы посмот реть на залп нашей батареи, как великие князья говорили с ним и пожаловали ему двадцать пять рублей, и как он сказал им, что он опять хочет на бастион, с тем чтобы учить молодых, ежели уже сам работать не может. Говоря все это одним духом, женщина эта смот рит то на вас, то на матроса, который, отвернувшись и как будто не слушая ее, щиплет у себя на подушке корпию, и глаза ее блестят какимто особенным восторгом. – Это хозяйка моя, ваше благородие! – замечает вам матрос с та ким выражением, как будто говорит: «Уж вы ее извините. Извест но, бабье дело – глупые слова говорит». Вы начинаете понимать защитников Севастополя; вам становит ся почемуто совестно за самого себя перед этим человеком. Вам хо телось бы сказать ему слишком много, чтобы выразить ему свое со чувствие и удивление; но вы не находите слов или недовольны те ми, которые приходят вам в голову, – и вы молча склоняетесь перед этим молчаливым, бессознательным величием и твердостью духа, этой стыдливостью перед собственным достоинством. – Ну, дай Бог тебе поскорее поправиться, – говорите вы ему и останавливаетесь перед другим больным, который лежит на полу и, как кажется, в нестерпимых страданиях ожидает смерти. Это белокурый, с пухлым и бледным лицом человек. Он лежит навзничь, закинув назад левую руку, в положении, выражающем жестокое страдание. Сухой открытый рот с трудом выпускает хри пящее дыхание; голубые оловянные глаза закачены кверху, и из под сбившегося одеяла высунут остаток правой руки, обвернутый бинтами. Тяжелый запах мертвого тела сильнее поражает вас, и пожирающий внутренний жар, проникающий все члены страдаль ца, проникает как будто и вас. – Чтó, он без памяти? – спрашиваете вы у женщины, которая идет за вами и ласково, как на родного, смотрит на вас.
– Нет, еще слышит, да уж очень плох, – прибавляет она шепо том. – Я его нынче чаем поила – что ж, хоть и чужой, все надо жа лость иметь, – так уж не пил почти. – Как ты себя чувствуешь? – спрашиваете вы его. Раненый по ворачивает зрачки на ваш голос, но не видит и не понимает вас. – У сердце гхорить. Немного далее вы видите старого солдата, который переменяет белье. Лицо и тело его какогото коричневого цвета и худы, как скелет. Руки у него совсем нет: она вылущена в плече. Он сидит бодро, он поправился; но по мертвому, тусклому взгляду, по ужас ной худобе и морщинам лица вы видите, что это существо, уже выстрадавшее лучшую часть своей жизни. С другой стороны вы увидите на койке страдальческое, бледное и нежное лицо женщины, на котором играет во всю щеку горячеч ный румянец. – Это нашу матроску пятого числа в ногу задело бомбой, – скажет вам ваша путеводительница, – она мужу на бастион обедать носила. – Что ж, отрезали? – Выше колена отрезали. Теперь, ежели нервы ваши крепки, пройдите в дверь налево: в той комнате делают перевязки и операции. Вы увидите там докто ров с окровавленными по локти руками и бледными угрюмыми физиономиями, занятых около койки, на которой, с открытыми глазами и говоря, как в бреду, бессмысленные, иногда простые и трогательные слова, лежит раненый под влиянием хлороформа. Доктора заняты отвратительным, но благодетельным делом ампу таций. Вы увидите, как острый кривой нож входит в белое здоро вое тело; увидите, как с ужасным, раздирающим криком и прокля тиями раненый вдруг приходит в чувство; увидите, как фельдшер бросит в угол отрезанную руку; увидите, как на носилках лежит, в той же комнате, другой раненый и, глядя на операцию товарища, корчится и стонет не столько от физической боли, сколько от мо ральных страданий ожидания, – увидите ужасные, потрясающие душу зрелища; увидите войну не в правильном, красивом и блес тящем строе, с музыкой и барабанным боем, с развевающимися знаменами и гарцующими генералами, а увидите войну в настоя щем ее выражении – в крови, в страданиях, в смерти... Выходя из этого дома страданий, вы непременно испытаете отрад ное чувство, полнее вдохнете в себя свежий воздух, почувствуете