Петр Первый. Том 2
Покупка
Тематика:
Детская художественная литература
Издательство:
ООО "Русское слово-учебник"
Автор:
Толстой Алексей Николаевич
Год издания: 2012
Кол-во страниц: 416
Дополнительно
Вид издания:
Художественная литература
Уровень образования:
Среднее общее образование
ISBN: 978-5-91218-622-6
Артикул: 803893.01.99
Роман А.Н. Толстого «Петр Первый» является масштабной эпопеей, рассказывающей об истории России в один из переломных моментов ее развития. Впечатляющие образы Петра I и других героев, проникнутое патриотической гордостью изображение крепнущей мощи Российского государства, умение писателя ярко воскрешать историческую обстановку, образный язык, передающий колорит эпохи, - все это определяет художественную ценность романа А.Н. Толстого как выдающееся произведение русской литературы.
Тематика:
ББК:
УДК:
ГРНТИ:
Скопировать запись
Фрагмент текстового слоя документа размещен для индексирующих роботов
ШКОЛЬНАЯ ИСТОРИЧЕСКАЯ БИБЛИОТЕКА
А.Н. Толстой ПЕТР ПЕРВЫЙ РОМАН В 2 томах ТОМ 2 3е издание МОСКВА «РУССКОЕ СЛОВО»
УДК 82=311.6=93 ББК 84(2Рос=Рус)6 44 Т 52 Толстой А.Н. Петр Первый: роман: в 2 т. Т. 2. / А.Н. Толстой. — 3 е изд. — М.: ООО «Русское слово — учебник», 2012. — 416 с. — (Школьная историческая библиотека). ISBN 978 5 91218 622 6 (т. 2) ISBN 978 5 91218 623 3 Роман А.Н. Толстого «Петр Первый» является мас штабной эпопеей, рассказывающей об истории России в один из переломных моментов ее развития. Впечатляю щие образы Петра I и других героев, проникнутое патрио тической гордостью изображение крепнущей мощи Рос сийского государства, умение писателя ярко воскрешать историческую обстановку, образный язык, передающий колорит эпохи, – все это определяет художественную ценность романа А.Н. Толстого как выдающееся произве дение русской литературы. УДК 82=311.6=93 ББК 84(2Рос=Рус)644 © А.Н. Толстой, наследники, 2010, 2012 © С.Г. Гонков, серийное оформление, иллюстрации, 2007, 2012 © ООО «Русское слово — учебник», 2007, 2012 Т 52 Художник серийных элементов на переплете, рисунков на переплете и титульном развороте— С.Г. Гонков ISBN 978 5 91218 622 6 (т. 2) ISBN 978 5
КНИГА ВТОРАЯ ГЛАВА ПЕРВАЯ 1 Кричали петухи в мутном рассвете. Неохотно занималось фев ральское утро. Ночные сторожа, путаясь в полах бараньих тулупов, убирали уличные рогатки. Печной дым стлало к земле, горячим хлебом запахло в кривых переулках. Проезжала конная стража, спрашивала у сторожей – не было ли ночью разбою? «Как не быть разбою, – отвечали сторожа, – кругом шалят...» Неохотно просыпалась Москва. Звонари лезли на колокольни, зябко кряхтя, ждали, когда ударит Иван Великий. Медленно, тя жело плыл над мглистыми улицами великопостный звон. Заскри пели, – открывались церковные двери. Дьячок, слюня пальцы, снимал нагар с неугасимых лампад. Плелись нищие, калеки, уро ды, – садиться на паперти. Ругались вполголоса натощак. Крес тясь, махали туловищем в темноту притвора на теплые свечечки. Босой, вприскочку, бежал юродивый, – вонючий, спина голая, в голове еще с лета – репьи. На паперти так и ахнули: в руке у Божь его человека – кусище сырого мяса... Опять, значит, такое скажет, – по всей Москве пойдет шепот. Перед самым притвором сел, утк нулся рябыми ноздрями в коленки, – ждет, когда народу соберет ся больше. Стало видно на улице. Хлопали калитки. Шли гостинодворцы, туго подпоясанные кушаками. Без прежней бойкости отпирали лавки. Носилось воронье под ветреными тучами. За зиму царь на кормил птиц сырым мясом, – видимоневидимо слеталось отку дато воронья, обгадили все купола. Нищий народ на паперти го ворил осторожно: «Быть войне и мору. Три с половиной года, – сказано, – будет мнимое царство длиться...» В прежние года в этот час в Китайгороде – шум и крик – тес но. Из Замоскворечья идут, бывало, обозы с хлебом, по Ярославс кой дороге везут живность, дрова, по Можайской дороге – купцы
на тройках. Гляди сейчас, – возишка два расшпилили, торгуют тух лятиной. Лавки – половина заколочены. А в слободах и за Моск войрекой – пустыня. На стрелецких дворах – и крыши сорваны. Начинают пустеть и храмы. Много народа стало отвращаться: православныеде попы на пироги прельстились, – заодно с теми, кто этой зимой на Москве казнил и вешал. На ином церковном дворе поп не начинает обедни, задрав бороду, кричит звонарю: «Вдарь в большой, дураголова, вдарь громче...» Звони не звони, народ идет мимо, не хочет креститься щепотью. Раскольники учат: «Щепоть есть кукиш, раздвинь пальцы, большой сунь меж ними. Известно, кто учит кукишем смахиваться». Народу всетаки подвалило на улицах: боярская челядь, дармо еды, ночные разные шалуны, людишки, бродящие меж двор. Мно гие толпились у кабака, ожидая, когда отопрут, – нюхали: тянуло чесночком, постными пирогами. Изза Неглинной шли обозы с порохом, чугунными ядрами, пенькой, железом. Раскатываясь на ухабах, спускались через Москвуреку на Воронежскую дорогу. Конные драгуны, в новых нагольных полушубках, в иноземных шляпах, – усатые, будто не русские, – надрывались матерной ру ганью, замахивались плетями на возчиков. В народе говорили: «Немцы опять нашегото на войну подбивают. Нашто в Вороне же с немками, с немцами вконец оскоромился!» Отперли кабак. На крыльцо вышел всем известный кабатчик целовальник. Обмерли, – никто не засмеялся, понимали, что – го ре: у целовальника лицо – голое, – вчера в земской избе обрили по указу. Поджал губы, будто плача, перекрестился на пять низень ких глав, хмуро сказал: «Заходите...» Наискосок, на паперти, юродивый запрыгал пособачьему, тряс зубами мясо. Бежали бабы, мужики, – дивиться... Счастье храму, где прибился юродивый. Но и опасно по нынешнему времени. У Старого Пимена прикармливали такто юрода, он раз вошел в храм на амвон, пальцами начал рога показывать, да и завопил к народу: «Поклоняйтеся, али меня не узнали?..» Юродивого с по пом и дьяконом взяли солдаты, свезли в Преображенский приказ к князюкесарю, Федору Юрьевичу Ромодановскому. Вдруг закричали: «Пади, пади!» Над толпой запрыгали шляпы с красными перьями, накладные волосы, бритые зверовидные мор ды, – ездовые на выносных конях. Народ кинулся к заборам, на сугробы. Промчался золоченый, со стеклянными окнами, возок.
В нем торчком, как дура неживая, сидела нарумяненная девка, – на взбитых волосах войлочная шапчонка в алмазах, в лентах, ру ки по локоть засунуты в соболий мешок. Все узнали стерву, ку куйскую царицу Анну Монсову. Прокатила в Гостиные ряды. Там уж купчишки всполошились, выбежали навстречу, потащили в возок шелка, бархаты... А законную царицу, Евдокию Федоровну, этой осенью увезли по первопутку в простых санях в Суздаль, в монастырь, навечно – слезы лить... 2 – Братцы, люди хорошие, поднесите... Ейей, томно... Крест вче ра пропил... – Ты кто ж такой?.. – Иконописец, из Палехи, мы – с древности... Такие теперь дела, – разоренье... – Зовут как? – Ондрюшка... На человеке – ни шапки, ни рубахи – дыра на дыре. Глаза горя щие, лицо узкое, но – вежливый – человечно подошел к столу, где пили вино. Такому отказать трудно... – Садись, чего уж... Налили. Продолжали разговор. Большой хитрости подслепова тый мужик, с тонкой шеей, рассказывал: – Казнили стрельцов. Ладно. Это – дело царское. (Поднял пе ред собой кривоватый палец.) Нас не касается... Но... Мягкий посадский в стрелецком кафтане (многие теперь дона шивали стрелецкие кафтаны и колпаки, – стрельчихи с воем, чуть не даром, отдавали рухлядь), посадский этот застучал ногтями по оловянному стаканчику: – Тото, что – но... Вот – тота!.. Хитрый мужик, помахивая на него пальцем: – Мы сидим смирно... Это у вас, в Москве, чуть что – набат... Значит, было за что стрельцов по стенам вешать, народ пугать... Не о том речь, посадский... Вы, дорогие, удивляетесь, почему в Москве подвозу нет? И не ждите... Хуже будет... Сегодня – и смех
и грех... Привез я соленой рыбки, бочку... Для себя солил, но про воняла. Стал на базар, – еще, думаю, побьют за эту вонищу, – в час, в два все расхватали... Нет, Москва сейчас – место погиблое... – Ох, верно! – Иконописец всхлипнул. Мужик поглядел на не го и – деловито: – Указ: к Масленой стрельцов со стен поснимать, вывезти за го род. А их тысяч восемь. Хорошо. А где подводы? Значит, опять мужик отдувайся? А посады на что? Обяжи конной повинностью посады. Мягкие щеки посадского задрожали. Укоризненно покивал му жику: – Эх ты, пахарь... Ты бы походил зимуто мимо стен... Метелью подхватит, начнут качаться... Довольно с нас и этого страха... – Конечно, их легче бы сразу похоронить, – сказал мужик. – В Прощеное воскресенье привезли мы восемнадцать возов, не ус пели расшпилить – налетают солдаты: «Опоражнивай воза!» – «Как? Зачем?» – «Не разговаривай». Грозят шпагами, перевора чивают сани. Грибов мелких привез бочку, – опрокинули, дьяволы. «Ступай, кричат, к Варварским воротам...» А у Варварских ворот навалено стрельцов сотни три... «Грузи, такойсякой...» Не евши, не пивши, лошадей не кормили, повозили этих мертвецов до но чи... Вернулись на деревню, – в глаза своим смотреть стыдно. К столу подошел незнакомый человек. Стукнув донышком, поставил штоф. – На дураках воду возят, – сказал. Смело сел. Из штофа налил всем. Подмигнул гулящим глазом: – Бывайте здоровеньки. – Не вытирая усов, стал грызть чесночную головку. Лицо дубленое, го рячее, сивопегая борода в кудряшках. Подслеповатый мужик осторожно принял от него стаканчик: – Мужик – дурак, дурак, знаешь, – мужик понимает... (Взвесил в руке стаканчик, выпил, хорошо крякнул.) Нет, дорогие мои... (Потянулся за чесночной головкой.) Утрась – видели – обоз по шел в Воронеж? Третью шкуру с мужика дерут. Оброчные – пла ти, по кабальным – плати, кормовые боярину – дай, повытошные в казну – плати, мостовые – плати, на базар выехал – плати... Пегобородый разинул зубастый рот, захохотал. Мужик пре секся, – шмыгнул: – Ладно... Теперь – лошадей давай под царский обоз. Да еще су хари с нас тянут... Нет, дорогие мои... В деревнях посчитайте, –
сколько жилыхто дворов осталось? Остальные где? Ищите... Ныне наготове бежать мало не все. Мужик – дурак, покуда сыт. А уж если вы так, изпод задницы последнее тянуть... (взялся за бородку, поклонился) мужик лапти переобул и паашел, куда ему надо. – На север. На озера... В пустыни!.. – Иконописец придвинулся к нему, вжегся темными глазами. Мужик отстранил: «Помолчи!..» Посадский, оглянувшись, на валился грудью на стол: – Ребята, – зашептал, – действительно, многие пугаются, ухо дят за Белоозеро, на Волозеро, на Маткаозеро, Выгозеро... Там тихо... (Дрогнув вспухшими щеками.) Только те, кто уйдет, – те и живы будут... У иконописца черные зрачки разлились во весь глаз, – стал обо рачиваться то к одному собеседнику, то к другому... – Он верно говорит... Мы в Палехе к Великому посту шестьсот икон написали. По прежним годам это – мало. Нынче ни одной в Москву не продали. Вой стоит в Палехета. Отчего? Письмо наше светлое, титл Исуса с двомя «иже». Рука благословляющая со ще потью. И крест пишем – крыж – четырехконечный. Все по правос лавному чину. Понятно? Те, кто у нас иконы берут, – гостинодвор цы Корзинкин, Дьячков, Викулин, – говорят нам: «Так писать бросьте. Доски эти надо сжечь, они прелестные: на них, говорят, лапа...» – «Как лапа?» (Иконописец всхлипнул коротко. Посадс кий, низко склонясь над столом, застучал зубами.) – «А так, гово рят, след его лапы... Птичий след на земле видели, – четыре чер ты?.. И у вас на иконах тот же...» – «Где?» – «А – крыж... Понят но? Вы, говорят, этот товар в Москву не возите. Теперь вся Моск ва поняла, откуда смрадом тянет...» Мужик мигал веками, не разобрать, верил ли, нет ли... Пегобо родый, усмехаясь, грыз чеснок. Посадский кивал, поддакивал... и вдруг, оглянувшись, вытянул губы, зашептал: – А табак? В каких книгах читано – человеку глотать дым? У кого дымто из пасти? Чаво? За сорок за восемь тысяч рублев все города и Сибирь вся отданы на откуп англичанину Кармарте нову – продавать табак. И указ, чтобы эту адскую траву никоциа ну курили... Чьих рук это дело? А чай, а кофей? А картовь, – тьфу, будь она проклята! Похоть антихристова, – картовь! Все это зелье – изза моря, и торгуют им у нас лютеране и католики... Чай кто
пьет – отчается... Кто кофей пьет – у того на душе ков... Да – тьфу! – сдохну лучше, чем в лавку себе возьму такое... – Торгуешьто чем? – спросил пегобородый. – Да какая теперь торговля... Немцы торгуют, а мы воем. Овсея Ржова, Константина, брата его, не знавал? Стрельцы Гундертмар кова полка... Вот моя лавка, вот их торговые бани. Таких людей и нет теперь. Обоих на колесе изломали... Говорил Овсей не раз: «Терпим за то, что тогда, в восемьдесят втором году, в Кремле, старцев не послушали. Нам бы, стрельцам, тогда за старую веру стать дружно... Иноземца ни одного бы в Москве не осталось, и ве ра бы воссияла, и народ бы сыт был и доволен... А теперь не знаем, как и душу спасти...» Вот какие справедливые люди по стенам всю зиму качались... Нет стрельцов, – бери нас голыми руками... Всем морду обреют, всех заставят пить кофей, увидите... – Вот хлеб съедим, к весне все разбредемся, – сказал мужик твердо. – Братцы! – Иконописец с тоской вперился в мокрое окошечко. – Братцы, на севере – прекрасные пустыни, тихое пристанище, без молвное житие... В кабаке становилось все шумнее и жарче, бухала обитая рого жей дверь. Спорили пьяные, у стойки качался один, голый по по яс, без креста, молил – в долг чарочку... Одного выволокли за во лосы в сени и там, надрывающе вскрикивая, били, – должно быть, за дело... У стола остановился согнутый едва не пополам нищий человек. Опираясь на две клюки, распустился добрыми морщинами. Пего бородый взглянул на него, надвинул брови. Согнутый сказал: – Откуда залетел, сокол? – Отсюда не видно. Ты проходи, чего стал... – Онвад с унод?1 – вполовину голоса быстро спросил согнутый. – Ступай, – мы здесь явно... Согнутый, более не спрашивая, выставил редкую бороденку и застучал клюками в глубь кабака. Посадский, – испугавшись: – Это кто ж такой? – Путник на сиротской дороге, – строго сказал пегобородый. 10 1 Тарабарский язык, употреблявшийся владимирскими офенями, рас кольниками, иногда и разбойниками. Слова говорились навыворот. (При меч. А. Н. Толстого.)