Книжная полка Сохранить
Размер шрифта:
А
А
А
|  Шрифт:
Arial
Times
|  Интервал:
Стандартный
Средний
Большой
|  Цвет сайта:
Ц
Ц
Ц
Ц
Ц

Палата № 6

Покупка
Основная коллекция
Артикул: 616491.01.99
Чехов, А. П. Палата № 6 [Электронный ресурс] / А. П. Чехов. - Москва : ИНФРА-М, 2013. - 48 с. - (Библиотека русской классики). - ISBN 978-5-16-007357-6. - Текст : электронный. - URL: https://znanium.com/catalog/product/410395 (дата обращения: 19.11.2026). – Режим доступа: по подписке.
Фрагмент текстового слоя документа размещен для индексирующих роботов
А.П. Чехов

ПАЛАТА № 6

Москва

ИНФРА-М

2013


УДК 822
ББК 84 (2 Рос=Рус)
Ч 56

Чехов А.П.
Палата № 6. — М.: ИНФРА-М, 2013. — 48 с. – (Библиотека 

русской классики).

ISBN 978-5-16-007357-6
© Оформление. ИНФРА-М, 2013

Подписано в печать 25.12.2012. Формат 60x88/16. 

Гарнитура Newton. Бумага офсетная.

Тираж 5000 экз. Заказ №

Цена свободная.

«Научно-издательский центр ИНФРА-М»
127282, Москва, ул. Полярная, д. 31В, стр. 1

Тел.: (495) 3800540, 3800543. Факс: (495) 3639212

E-mail: books@infra-m.ru
http://www.infra-m.ru


ПАЛАТА № 6

I

В больничном дворе стоит небольшой флигель, окруженный 

целым лесом репейника, крапивы и дикой конопли. Крыша на нем 
ржавая, труба наполовину обвалилась, ступеньки у крыльца сгнили и поросли травой, а от штукатурки остались одни только следы. 
Передним фасадом обращен он к больнице, задним – глядит в поле, от которого отделяет его серый больничный забор с гвоздями. 
Эти гвозди, обращенные остриями кверху, и забор, и самый флигель имеют тот особый унылый, окаянный вид, какой у нас бывает 
только у больничных и тюремных построек.

Если вы не боитесь ожечься о крапиву, то пойдемте по узкой 

тропинке, ведущей к флигелю, и посмотрим, что делается внутри. 
Отворив первую дверь, мы входим в сени. Здесь у стен и около 
печки навалены целые горы больничного хлама. Матрацы, старые 
изодранные халаты, панталоны, рубахи с синими полосками, никуда не годная, истасканная обувь – вся эта рвань свалена в кучи, 
перемята, спуталась, гниет и издает удушливый запах.

На хламе всегда с трубкой в зубах лежит сторож Никита, ста
рый отставной солдат с порыжелыми нашивками. У него суровое, 
испитое лицо, нависшие брови, придающие лицу выражение степной овчарки, и красный нос; он невысок ростом, на вид сухощав и 
жилист, но осанка у него внушительная и кулаки здоровенные. 
Принадлежит он к числу тех простодушных, положительных, исполнительных и тупых людей, которые больше всего на свете любят порядок и потому убеждены, что их надо бить. Он бьет по лицу, по груди, по спине, по чем попало, и уверен, что без этого не 
было бы здесь порядка.

Далее вы входите в большую, просторную комнату, занимаю
щую весь флигель, если не считать сеней. Стены здесь вымазаны 
грязно-голубою краской, потолок закопчен, как в курной избе, –
ясно, что здесь зимой дымят печи и бывает угарно. Окна изнутри 
обезображены железными решетками. Пол сер и занозист. Воняет 
кислою капустой, фитильною гарью, клопами и аммиаком, и эта 
вонь в первую минуту производит на вас такое впечатление, как 
будто вы входите в зверинец.

В комнате стоят кровати, привинченные к полу. На них сидят и 

лежат люди в синих больничных халатах и, по-старинному, в колпаках. Это – сумасшедшие.

Всех их здесь пять человек. Только один благородного звания, 

остальные же все мещане. Первый от двери, высокий худощавый 


мещанин с рыжими блестящими усами и с заплаканными глазами, 
сидит, подперев голову, и глядит в одну точку. День и ночь он грустит, покачивая головой, вздыхая и горько улыбаясь; в разговорах 
он редко принимает участие и на вопросы обыкновенно не отвечает. Ест и пьет он машинально, когда дают. Судя по мучительному, 
бьющему кашлю, худобе и румянцу на щеках, у него начинается 
чахотка.

За ним следует маленький, живой, очень подвижной старик с 

острою бородкой и с черными, кудрявыми, как у негра, волосами. 
Днем он прогуливается по палате от окна к окну или сидит на своей постели, поджав по-турецки ноги, и неугомонно, как снегирь, 
насвистывает, тихо поет и хихикает. Детскую веселость и живой 
характер проявляет он и ночью, когда встает затем, чтобы помолиться богу, то есть постучать себя кулаками по груди и поковырять пальцем в дверях. Это жид Мойсейка, дурачок, помешавшийся лет двадцать назад, когда у него сгорела шапочная мастерская.

Из всех обитателей палаты № 6 только ему одному дозволяется 

выходить из флигеля и даже из больничного двора на улицу. Такой 
привилегией он пользовался издавна, вероятно, как больничный 
старожил и как тихий, безвредный дурачок, городской шут, которого давно уже привыкли видеть на улицах, окруженным мальчишками и собаками. В халатишке, в смешном колпаке и в туфлях, 
иногда босиком и даже без панталон, он ходит по улицам, останавливаясь у ворот и лавочек, и просит копеечку. В одном месте дадут 
ему квасу, в другом – хлеба, в третьем – копеечку, так что возвращается он во флигель обыкновенно сытым и богатым. Все, что он 
приносит с собой, отбирает у него Никита в свою пользу. Делает 
это солдат грубо, с сердцем, выворачивая карманы и призывая бога 
в свидетели, что он никогда уже больше не станет пускать жида на 
улицу и что беспорядки для него хуже всего на свете.

Мойсейка любит услуживать. Он подает товарищам воду, ук
рывает их, когда они спят, обещает каждому принести с улицы по 
копеечке и сшить по новой шапке; он же кормит с ложки своего 
соседа с левой стороны, паралитика. Поступает он так не из сострадания и не из каких-либо соображений гуманного свойства, а 
подражая и невольно подчиняясь своему соседу с правой стороны, 
Громову.

Иван Дмитрич Громов, мужчина лет тридцати трех, из благо
родных, бывший судебный пристав и губернский секретарь, страдает манией преследования. Он или лежит на постели, свернувшись калачиком, или же ходит из угла в угол, как бы для моциона, 
сидит же очень редко. Он всегда возбужден, взволнован и напряжен каким-то смутным, неопределенным ожиданием. Достаточно 


малейшего шороха в сенях или крика на дворе, чтобы он поднял 
голову и стал прислушиваться: не за ним ли это идут? Не его ли 
ищут?

И лицо его при этом выражает крайнее беспокойство и отвра
щение.

Мне нравится его широкое, скуластое лицо, всегда бледное и 

несчастное, отражающее в себе, как в зеркале, замученную борьбой и продолжительным страхом душу. Гримасы его странны и 
болезненны, но тонкие черты, положенные на его лицо глубоким 
искренним страданием, разумны и интеллигентны, и в глазах теплый, здоровый блеск. Нравится мне он сам, вежливый, услужливый и необыкновенно деликатный в обращении со всеми, кроме 
Никиты. Когда кто-нибудь роняет пуговку или ложку, он быстро 
вскакивает с постели и поднимает. Каждое утро он поздравляет 
своих товарищей с добрым утром, ложась спать – желает им спокойной ночи.

Кроме постоянно напряженного состояния и гримасничанья, 

сумасшествие его выражается еще в следующем. Иногда по вечерам он запахивается в свой халатик и, дрожа всем телом, стуча зубами, начинает быстро ходить из угла в угол и между кроватей. 
Похоже на то, как будто у него сильная лихорадка. По тому, как он 
внезапно останавливается и взглядывает на товарищей, видно, что 
ему хочется сказать что-то очень важное, но, по-видимому, соображая, что его не будут слушать или не поймут, он нетерпеливо 
встряхивает головой и продолжает шагать. Но скоро желание говорить берет верх над всякими соображениями, и он дает себе волю и говорит горячо и страстно. Речь его беспорядочна, лихорадочна, как бред, порывиста и не всегда понятна, но зато в ней 
слышится, и в словах и в голосе, что-то чрезвычайно хорошее. Когда он говорит, вы узнаете в нем сумасшедшего и человека. Трудно передать на бумаге его безумную речь. Говорит он о человеческой подлости, о насилии, попирающем правду, о прекрасной жизни, какая со временем будет на земле, об оконных решетках, напоминающих ему каждую минуту о тупости и жестокости насильников. Получается беспорядочное, нескладное попурри из старых, но 
еще не допетых песен.

II

Лет двенадцать-пятнадцать тому назад в городе, на самой глав
ной улице, в собственном доме проживал чиновник Громов, человек солидный и зажиточный. У него было два сына: Сергей и 
Иван. Будучи уже студентом четвертого курса, Сергей заболел