Книжная полка Сохранить
Размер шрифта:
А
А
А
|  Шрифт:
Arial
Times
|  Интервал:
Стандартный
Средний
Большой
|  Цвет сайта:
Ц
Ц
Ц
Ц
Ц

Талантливые натуры. Корепанов

Бесплатно
Основная коллекция
Артикул: 627184.01.99
Салтыков-Щедрин, М.Е. Талантливые натуры. Корепанов [Электронный ресурс] / М.Е. Салтыков-Щедрин. - Москва : Инфра-М, 2014. - 9 с. - Текст : электронный. - URL: https://znanium.com/catalog/product/512318 (дата обращения: 19.11.2026)
Фрагмент текстового слоя документа размещен для индексирующих роботов
М.Е. Салтыков-Щедрин 
 

 
 
 
 
 
 

 
 
 
 
 
 
 

КОРЕПАНОВ 

 

 
 
 
 

ТАЛАНТЛИВЫЕ НАТУРЫ 

 
 
 
 
 

Москва 
ИНФРА-М 
2014 

1 

КОРЕПАНОВ 

 
В провинции печоринство приняло совершенно своеобразные 
формы; оно утратило свой демонический характер, свою прозрачность и нежность, которыми в особенности привлекает к себе 
симпатии дам, и облеклось в свой будничный, плотяный наряд, 
вполне соответственный нашему северному климату, который, 
как известно, ничего прозрачного и легкого не терпит. Провинциальных Печориных такое множество разных сортов и видов, 
что весьма трудно исчерпать этот предмет подробно. Одни из них 
занимаются тем, что ходят в халате по комнате и от нечего делать 
посвистывают; другие проникаются желчью и делаются губернскими Мефистофелями; третьи барышничают лошадьми или передергивают в карты; четвертые выпивают огромное количество 
водки; пятые переваривают на досуге свое прошедшее и с горя 
протестуют против настоящего… Общее у всех этих господ: вопервых, «червяк», во-вторых, то, что на «жизненном пире» для 
них не случилось места, и, в-третьих, необыкновенная размашистость натуры. Но главное – червяк. Этот глупый червяк причиною тому, что наши Печорины слоняются из угла в угол, не зная, 
куда приклонить голову; он же познакомил их ближайшим образом с помещиками: Полежаевым, Сопиковым и Храповицким. К 
сожалению, я должен сказать, что Печорины водятся исключительно между молодыми людьми. Старый, заиндевевший чиновник или помещик не может сделаться Печориным; он на жизнь 
смотрит с практической стороны, а на терния или неудобства ее 
как на неизбежные и неисправимые. Это блохи и клопы, которые 
до того часто и много его кусали, что сделались не врагами, а 
скорее добрыми знакомыми его. Он не вникает в причины вещей, 
а принимает их так, как они есть, не задаваясь мыслию о том, какими бы они могли быть, если бы… и т. д. Молодой человек, напротив того, начинает уже смутно понимать, что вокруг его есть 
что-то неладное, разрозненное, неклеящееся; он видит себя в 
странном противоречии со всем окружающим, он хочет протестовать против этого, но, не обладая никакими живыми началами, 
необходимыми для примирения, остается при одном зубоскальстве или псевдотрагическом негодовании. Коли хотите, тут и 
действительно есть червяк, но о свойствах и родопроисхождении 
его до сих пор не преподавали еще ни в одном университете, а 

2 

потому и я, пишущий эти строки, предоставляю другим, более 
меня знающим, и в другой, более удобной для того форме, определить причины его зарождения и средства к исцелению. 
 
У княжны Анны Львовны был детский бал, в котором, однако 
ж, взрослые принимали гораздо большее участие, нежели дети. 
Последние были тут, очевидно, ради одного спектакля, который 
мог доставить вящее удовольствие взрослым. Тут находились дети всех возможных сортов и видов, начиная от чумазых и слюнявых и кончая так называемыми «душками», составляющими гордость и утеху родителей. Чумазые веселились довольно шумно, 
нередко даже дрались между собою; они долгое время сначала 
сидели около маменькиных юпок, не решаясь вступить на арену 
веселия, но, однажды решившись, откровенно приняли княжеский зал за скотный двор и предались всей необузданности своих 
побуждений; напротив того, «душки» вели себя смирно, грациозно расшаркивались сперва одною ножкой, потом другою, и даже 
весьма удовлетворительно лепетали французские фразы. На этом 
же бале встретился со мной незнакомый молодой человек (я в то 
время только что прибыл в Крутогорск), Иван Павлыч Корепанов, который держал себя как-то особняком от взрослых и преимущественно беседовал с молодым поколением. Он был высокого роста, носил очки и длинные волосы, которые у него кудрявились и доходили до плеч. Лицо у него было довольно странное; 
несмотря на то что его нельзя было назвать дурным, оно как-то 
напоминало об обезьяне, и вследствие того скорее отталкивало от 
себя, нежели привлекало. Впрочем, быть может, это казалось еще 
и потому, что все мускулы этого лица были до такой степени 
подвижны, что оно ни на секунду не оставалось в покойном состоянии. Я заметил, что сидевшие по стенам залы маменьки с 
беспокойством следили за Корепановым, как только он подходил 
к их детищам, и пользовались первым удобным случаем, чтобы 
оторвать последних от сообщества с человеком, которого они, повидимому, считали опасным. 
– Вы не знакомы с мсьё Корепановым? – спросила меня княжна, заметив, что я вглядываюсь в него, – хотите, я вас друг другу 
представлю? 
Через минуту мы уже были знакомы и беседовали. 

3 

– Итак, вы тоже удостоились побывать в Крутогорске, – сказал 
он мне, – поживите, подивите у нас! Это, знаете, вас немножко 
расхолодит. 
– А вы давно здесь? 
– Обо мне говорить нечего: я человек отпетый!.. А вас вот 
жалко! 
– Вы говорите о Крутогорске, точно это и бог знает какое 
страшилище! 
– Страшилище не страшилище – нет у него достаточно данных, чтоб быть даже порядочным страшилищем, – а помойная 
таки яма порядочная!.. И какие зловонные испарения от нее поднимаются, если б вы знали? 
– Чем же вы здесь занимаетесь? 
– А у меня занятие очень странное… это даже, коли хотите, 
уж и не занятие, а почти официяльная должность: я крутогорский 
Мефистофель… 
– Действительно, это странно. 
– Вы удивляетесь, но это только теперь, покуда вы не обжились у нас… Поживите, и увидите, что здесь всякий человек обязывается носить однажды накинутую на себя ливрею бессменно и 
неотразимо. У нас все так заранее определено, так рассчитано, 
такой везде фатализм, что каждый член общества безошибочно 
знает, что думает в известную минуту его сосед… Вот я, например, наверно знаю, что Анфиса Ивановна – вот эта дама в полосатой шали, которую она в прошлом году устроила из старых панталон своего мужа, – совершенно уверена, что я в настоящую минуту добела перемываю с вами косточки наших ближних… 
– Только уж не со мною, потому что я тут ни при чем… 
– Ну, положим, хоть и ни при чем, но все-таки она вас уже 
считает моим соучастником… Посмотрите, какие умоляющие 
взоры она кидает на вас! так, кажется, и говорит: не верь ему, 
этому злому человеку, шаль моя воистину новая, взятая в презент… тьфу, бишь! купленная в магазине почетного гражданина 
Пазухина! 
– Я думаю, что эти ближние не должны чувствовать к вам 
особенного сердечного влечения? 
– Не скажу этого; они знают, что ругать их мое назначение, 
моя служба, так сказать… Конечно, иногда не обходится без того, 
чтоб посердиться, но мы ведь свои люди и действуем по пословице: «Милые дерутся – только тешатся». Я уверен, что если б я 

4 

оставил свое ремесло, они перестали бы уважать меня; мало того, 
они бы соскучились! Иногда мне случается быть несколько времени в отсутствии по делам службы – не этой, а действительной 
службы, – так, поверите ли, многие даже плачут: скоро ли-то наш 
Иван Павлыч воротится? спрашивают. 
– Однако ж, это незаметно, потому что вас, по-видимому, 
здесь обегают. 
– Это только по-видимому, а в сущности, верьте мне, все 
сердца ко мне несутся… Они только опасаются моих разговоров 
с детьми, потому что дети – это такая неистощимая сокровищница для наблюдений за родителями, что человеку опытному и благонамеренному стоит только слегка запустить руку, чтоб вынуть 
оттуда целые пригоршни чистейшего золота!.. Иван Семеныч! 
Иван Семеныч! пожалуйте-ка сюда! 
К нам подбежал мальчик лет пяти, весь завитой, в бархатной 
зеленой курточке и таковых же панталонцах. 
– Рекомендую вам! Иван Семеныч Фурначев, сын статского 
советника Семена Семеныча Фурначева, который, двадцать лет 
живя с супругой, не имел детей, покуда наконец, шесть лет тому 
назад, не догадался съездить на нижегородскую ярмарку. По этому-то самому Иван Семеныч и слывет здесь больше под именем 
антихриста… А что, Иван Семеныч, подсмотрел ты сегодня после обеда, как папка деньги считает? 
– Нельзя, – отвечал мальчик. 
– Отчего же нельзя? я тебя учил ведь: спрятаться под кресло, 
которое в углу, и оттуда подсмотреть… Как вы осмелились меня 
ослушаться, милостивый государь? 
– Нельзя; папка видел. 
– Стало быть, ты спрятался? 
– Спрятался. 
– Стало быть, ты все-таки что-нибудь видел? 
– Сначала папка вынул много бумаг и всё считал, потом вынул 
много денег – и всё считал! 
– А потом, верно, и тебя увидел, да за уши из-под кресла и вытащил? Ну, теперь отвечай: какая на тебе рубашка? 
– Батистовая. 
– Хорошо. А какую рубашку носил твой папка в то время, когда к отческому дому гусей пригонял? 
– Посконную. 

5 

– А откуда взял папка деньги, чтоб тебе батистовую рубашку 
сшить? 
– Украл. 
– Jean, пойдем со мной, – сказала госпожа Фурначева, подходя 
к нам, – он, верно, надоедает вам своими глупостями, господа?.. 
– Помилуйте, Настасья Ивановна, может ли такое прелестное 
дитя надоесть?.. Он так похож на Семена Семеныча! 
– Скажите, однако ж, неужели у вас не найдется других занятий? – спросил я, когда от нас отошла госпожа Фурначева. 
– А чем мои занятия худы? – спросил он в свою очередь, – напротив того, я полагаю, что они в высшей степени нравственны, 
потому что мои откровенные беседы с молодым поколением поселяют в нем отвращение к тем мерзостям, в которых закоренели 
их милые родители… Да позвольте полюбопытствовать, о каких 
это «других» занятиях вы говорите? 
– Да вы где же нибудь и чему-нибудь да учились? 
– Учился, это правда, то есть был в выучке. Но вот уже пять 
лет, как вышел из учения и поселился здесь. Поселился здесь я по 
многим причинам: во-первых, потому что желаю кушать, а в Петербурге или в Москве этого добра не найдешь сразу; во-вторых, 
у меня здесь родные, и следовательно, ими уж насижено место и 
для меня. В Петербурге и в Москве хорошо, но для тех, у кого 
есть бабушки и дедушки, да сверх того родовое или благоприобретенное. Но у меня ничего этого нет, и я еще очень живо помню, 
как в годы учения приходилось мне бегать по гостиному двору и 
из двух подовых пирогов, которые продаются на лотках официянтами в белых галстуках, составлять весь обед свой… Конечно, 
как воспоминание, это еще может иметь свою прелесть, но смею 
вас уверить, что в настоящее время я не имею ни малейшего желания, даже в течение одной минуты, быть впроголодь… И ведь 
какие это были подовые пироги, если б вы знали! честью вас заверяю, что они отзывались больше сапогами, нежели пирогами! 
– Но разве и в провинции нельзя найти для себя более дельного занятия? 
– На этот вопрос я отвечу вам немедленно, а покуда позвольте 
мне познакомить вас еще с одним милым молодым человеком… 
Николай Федорыч! пожалуйте-ка, милостивый государь, сюда!.. 
Николай Федорыч мальчик– лет семи и, в сущности, довольно 
похож на Ивана Семеныча, только одет попроще: без бархатов и 
батиста. 

6 

– Позвольте мне вас спросить, Николай Федорыч, какое самое 
золотое правило на свете? 
– Не посещай воров, ибо сам в скором времени можешь сделаться таковым, – пролепетал скороговоркою мальчик. 
– Отлично-с; вот вам за это конфетка. Этим мудрым изречением, почерпнутым из прописей, встретил меня Николай Федорыч 
однажды, когда я посетил его папашу, многоуважаемого и добрейшего Федора Николаича, – сказал Корепанов, обращаясь ко 
мне. 
– Теперь я буду продолжать с вами прерванный разговор, – 
продолжал он, когда мальчик ушел, – вы начали, кажется, с вопроса, учился ли я чему-нибудь, и я отвечал вам, что, точно, был 
в выучке. Какая была тому причина – этого я вам растолковать не 
могу, но только ученье не впрок мне шло. Я, милостивый государь, человек не простой; я хочу, чтоб не я пришел к знанию, а 
оно меня нашло; я не люблю корпеть над книжкой и клевать по 
крупице, но не прочь был бы, если б нашелся человек, который 
бы знание влил мне в голову ковшом, и сделался бы я после того 
мудр, как Минерва… Все, что я в молодости моей от умных людей с кафедры слышал, все это только раззадорило меня или, 
лучше сказать, чувственно растревожило мои нервы… Потом, 
как я вам уже докладывал, оставил я храм наук и поселился, по 
необходимости, в Крутогорске… И вы не можете себе представить, в каком я был сначала здесь упоении! Молодой человек, 
кончивший курс наук, приехавший из Петербурга, бывавший, 
следовательно, и в аристократических салонах (ведь чем черт не 
шутит!), наглядевшийся на итальянскую оперу – этого слишком 
достаточно, чтобы произвести общий фурор. И бабье это действительно до такой степени на меня накинулось, что даже вспомнить тошно! И вот-с, сел я в эту милую колясочку и катаюсь в 
ней о сю пору… Что прежде знал, все позабыл, а снова приниматься за черепословие – головка болит. 
Сказав это, он взглянул на меня как-то особенно выразительно, так что я мог ясно прочитать на лице его вопрос: «А что! верно, ты не ожидал встретить в глуши такого умного человека?» 
– Знаете, – продолжал он, помолчав с минуту, – странная 
вещь! никто меня здесь не задевает, все меня ласкают, а между 
тем в сердце моем кипит какой-то страшный, неистощимый источник злобы против всех их! И совсем не потому, чтобы я считал их отвратительными или безнравственными – в таком случае 

7 

я презирал бы их, и мне было бы легко и спокойно… Нет, я злобствую потому, что вижу на их лицах улыбку и веселие, потому 
что знаю, что в сердцах их царствует то довольство, то безмятежие, которых я, при всех своих благонамеренных и высоконравственных воззрениях, добиться никак не могу… Мне кажется, что 
самое это довольство есть доказательство, что жизнь их все-таки 
не прошла даром и что, напротив того, беснование и вечная мнительность, вроде моих, – признак натуры самой мелкой, самой 
ничтожной… вы видите, я не щажу себя! И я ненавижу их, ненавижу всеми силами души, потому что желал бы отнять в свою 
пользу то уменье пользоваться дарами жизни, которым они вполне обладают… 
– А мне кажется, вы все это напустили на себя, – отвечал я, – а 
в сущности, если захотите, можете сделать и вы много полезного 
в той маленькой сфере, которая назначена для нашей деятельности. 
– Если вы поживете в провинции, то поймете и убедитесь в 
совершенстве, что самая большая польза, которую можно здесь 
сделать, заключается в том, чтобы делать ее как можно меньше. С 
первого раза вам это покажется парадоксом, но это действительно так. 
– Докажите же мне это, потому что я не могу и не имею права 
верить вам на слово. 
– Доказательства представит вам за меня самая жизнь, а я, 
признаюсь вам, даже не в состоянии правильно построить вам какой-нибудь силлогизм… Для этого необходимо рассуждать, а я 
давно уж этим не занимался, так что и привычку даже потерял. 
– Ну, теперь, благодаря мсьё Корепанову, вы, верно, уж достаточно знакомы со всем крутогорским обществом? – перебила 
княжна Анна Львовна, садясь возле меня. 
– Нет еще, княжна, – отвечал Корепанов, – Николай Иваныч 
покамест более познакомился со мной, нежели с здешним обществом… Впрочем, здешнее общество осязательно изобразить 
нельзя: в него нужно самому втравиться, нужно самому пожить 
его жизнью, чтоб узнать его. Здешнее общество имеет свой запах, 
а свойство запаха, как вам известно, нельзя объяснить человеку, 
который никогда его не обонял. 
– Вы злой человек, мсьё Корепанов! 
– Это мой долг, княжна. И притом вы не совсем благодарны; 
если б меня не было, кто бы мог доставить вам столько удоволь
8 

ствия, сколько доставляю, например, я своим злоречием? Согласитесь сами, это услуга немаловажная! Конечно, я до сих пор еще 
не принес никакой непосредственной пользы: я не вырыл колодца, я не обжигал кирпичей, не испек ни одного хлеба, но взамен 
того я смягчал нравы, я изгонял меланхолию из сердец и поселял 
в них расположение к добрым подвигам… вот прямые заслуги 
моей юмористической деятельности! 
– А что он обо мне сказал, мсьё Щедрин? 
– До вас еще не дошла очередь, княжна… До сих пор мы с 
Николаем Иванычем об том только говорили, что мир полон скуки и что порядочному человеку ничего другого не остается… но 
угадайте, на чем мы решили? 
– Умереть? 
– Гораздо проще: отправиться домой и лечь спать… И он действительно встал, зевнул, посмотрел лениво по сторонам и побрел из залы. 
– Странный человек! и, однако ж, с большими способностями!.. une bonne tte!1 – задумчиво сказала княжна, провожая его 
взором. 
 

 
1 хорошая голова! (франц.)