Невинные рассказы. Зубатов
Бесплатно
Основная коллекция
Тематика:
Беллетристика и публицистика
Издательство:
НИЦ ИНФРА-М
Год издания: 2014
Кол-во страниц: 15
Дополнительно
Вид издания:
Художественная литература
Артикул: 627148.01.99
Тематика:
ББК:
УДК:
ОКСО:
- ВО - Бакалавриат
- 45.03.01: Филология
- ВО - Магистратура
- 45.04.01: Филология
ГРНТИ:
Скопировать запись
Фрагмент текстового слоя документа размещен для индексирующих роботов
М.Е. Салтыков-Щедрин ЗУБАТОВ НЕВИННЫЕ РАССКАЗЫ Москва ИНФРА-М
ЗУБАТОВ Генерал Зубатов, бог ему судья, не очень-таки долюбливал меня. «У вас, — говорит, бывало, — слишком голова горяча, милостивый государь, — вы диалектике, милостивый государь, предаетесь!.. служба требует дела, а не соображений, милостивый государь!.. она требует фактов, фактов и фактов!» И все этак строгим манером. И держал он меня, по случаю диалектики, в великом загоне; пройти, бывало, по улице совестно; словно и заборы-то улыбаются и шепчут тебе вслед: «Диалектик, диалектик, диалектик!» А под диалектиком разумел Семен Семеныч отчасти такого человека, который пером побаловать любит, отчасти такого, который на какой-нибудь официальный вопрос осмеливается откликнуться «не могу знать», а отчасти и такого, который не бежит сломя голову на всякий рожон, на который ему указывают. К балующим пером Семен Семеныч адресовался обыкновенно следующим образом: — Что вы мне, милостивый государь, там рассказываете? Какие вы там нашли еще препятствия? Разве вам велено вникать в препятствия? Разве вас об этом спрашивают? Я, милостивый государь, тридцать пять лет служу и, благодарение богу, никогда никаких препятствий не видал! — Помилуйте, ваше превосходительство, ведь это все равно что на камне рожь сеять… — Ну, что ж-с!.. и посеем-с!.. — Да ведь рожь-то не вырастет! — Вырастет-с! а не вырастет, так будем камень сечь-с! — А она и от этого не вырастет!.. — И опять будем сечь-с! нам до этого дела нет, что можно и что нельзя… а мы будем сечь-с! К «немогузнайкам» Семен Семеныч обращался так: — Что вы мне там доносите и два и три? вы должны сказать мне прямо или два, или три… служба не терпит этой неопределенности… — Осмелюсь доложить вашему превосходительству, что… — Знаю я это, милостивый государь, очень знаю… но ведь
мне нужны не «или» ваши, а настоящая цифра, потому что я эту цифру должен в ведомости показать, и итог… да, и итог, сударь, подвесть!.. в какую же силу я ваше «или» тут сосчитаю?.. Но всего более антипатичен был для него третий сорт диалектиков. — Я вам приказал, сударь… почему вы не исполнили? — говорил он им, принимая самые суровые тоны. — Так и так, ваше превосходительство, я был на месте и убедился, что указываемый вами рожон совсем не рожон… — А разве об этом вас спрашивали? а знаете ли вы, милостивый государь, что за подобные рассуждения в военное время расстреливают? И так далее, в том же тоне и духе. Одним словом, генерал любил, чтоб чиновник смотрел у него весело, не рассуждал и тем менее противоречил, не сомневался, не провидел и на ногу был легок. И вдруг, в одно прекрасное утро, он задумался. Долго он думал и сначала, по-видимому, скорбел и вздыхал, но наконец приятная улыбка озарила уста его. — А что ж, — сказал он, — в самом деле! надо же и им дать вздохнуть… трудненько оно будет… правда… а впрочем, что за вздор — не боги же горшки обжигали! В этот же день я был приглашен к его превосходительству и удивлен следующею речью: — Вот, любезный друг, — сказал он мне ласково, — оказывается теперь, что мы с вами до сих пор спали, то есть не то чтоб совсем спали, а так, знаете, скользили по поверхности… составляли там ведомости… наблюдали, чтоб входящие и исходящие не были закапаны… Выходит, что все это было не нужно… д-да! — Д-да! — повторил я в изумлении. — Выходит, что от этого у нас и торговля не развивается… и фабрик нет… и богатство народное… тово… Я видел по его лицу, как все эти непривычные выражения мучительно зарождались в его голове и еще мучительнее сходили с языка. — Выходит, нам надо теперича заняться настоящим делом! — сказал он решительно. — Слушаю-с, ваше превосходительство!
— Да; теперь это нужно… теперь вот и Европа на нас посматривает… ну, да и время совсем не то! ведь, в самом деле, как подумаешь, что значит время-то! Генерал улыбнулся и начал загонять ногою в угол валявшуюся на полу бумажку. — Вот хоть бы вчера, — продолжал он, — ведь как казалось все гладко, все прекрасно… плыли мы, можно сказать, по океану и воды даже под собой не слышали… а нынче… — Отчего же, однако, вашему превосходительству кажется, что нынче все изменилось? — Да нет! неужто ж вы этого не чувствуете? ведь пора же, пора нам наконец сбросить с себя это скифство!.. надо же и нам когда-нибудь стать в уровень с Европой… ведь этак мы того дождемся, что нас поместят в число пастушеских народов!.. И дождались бы! Глаза Семена Семеныча сверкнули гневом. — Разве ваше превосходительство получили какие-нибудь известия из Петербурга? — спросил я робко. — Нет, вы меня не понимаете! Я просто убедился, что не может это так оставаться, и потому на первый раз призывал уж нынче частного пристава Рогулю и сказал ему, чтоб он отнюдь не смел волю рукам давать… потому что ведь это, наконец, нельзя же: все в рыло да в рыло! При этих словах я вспомнил, что действительно Рогуля еще утром приезжал ко мне весь встревоженный и объявил, что его превосходительство находится в восторженном состоянии. — А что? — спросил я. — Да помилуйте, — отвечал он, — чуть свет меня поднял… я думал, что какое-нибудь упущение или пожар… скачу, и что жес? «Я, говорит, затем тебя призвал, чтоб напомнить, чтоб ты не дрался, а действовал кротостью и собственным примером; если ж ты будешь драться, так я тебя, подлеца, самого таким образом откатаю, что ты три дня садиться не будешь»… посудите сами, ваше высокоблагородие! В ту минуту я не разобрал хорошенько этого обстоятельства и даже утешал Рогулю, что, должно быть, его превосходительству во сне что-нибудь нехорошее привиделось; но теперь… теперь я сам начинал догадываться, что тут действительно есть какой-то пунктик, который не далее как в прошедшую ночь зародился в
голове его превосходительства, но к утру вырос и распространился вширь с погибельною быстротой.
— Я и прежде всегда утверждал, — ораторствовал между тем
его превосходительство, — что не нужно слишком натягивать
струны… потому что, вы понимаете, мы, наконец, отупели с этим
натягиванием.
Семен Семеныч взглянул на меня, как бы вызывая на размышления; но я стоял сконфуженный и подавленный; мой нос инстинктивно нюхал в воздухе, глаза сами собой устремлялись на
барометр, как бы ища опоры для объяснения этой внезапной перемены.
— Так вы, пожалуйста, займитесь, — продолжал генерал, —
надо нам… тово… идти рядом с веком…
— Что же прикажете, ваше превосходительство?
— Ну, да вы меня понимаете… я бы хотел, чтоб этак тово…
новенькое что-нибудь… Знаете ли что? — прибавил он весело,
как бы озаренный внезапной мыслью, — устроимте-ка здесь
биржу!
— То есть как же биржу?
— Ну да, биржу… как в Петербурге или вот в Москве… Теперь у нас все это в младенчестве… они все сделки свои в трактире за парой чая делают… Ну, а если мы заведем биржу, торговля-то, знаете ли, как двинется вперед!..
— А если купцы на биржу не станут ходить?
— Надобно, mon cher1, на первое время сделать для них обязательным, чтоб ходили… потому что иначе какие же могут быть
у нас усовершенствования?
— Это точно, ваше превосходительство!
— Ну, так вы, стало быть, займетесь этим?.. Кстати! Анна
Ивановна жалуется мне, что вас давно не видать у нас… так приходите сегодня обедать… запросто!
Само собою разумеется, что я не позабыл о приглашении и
ровно в три часа был в гостиной Зубатовых.
Но, к величайшему моему удивлению, я нашел Анну Ивановну в столь же восторженном настроении духа, как и Семена Семеныча. В то время, как я вошел в гостиную, она вела оживлен
1 голубчик.
ную беседу с товарищем председателя уголовной палаты Семионовичем.
— Согласитесь, однако ж, со мной, что тут еще многое остается сделать, — говорила она, — мосье Щедрин! вы, я надеюсь,
поддержите меня…
— Но позвольте, Анна Ивановна, — вступился Семионович, — вы напрасно думаете, что я принадлежу к числу отсталых.
Я полагаю, что нам следует только объясниться, и все недоразумения устранятся сами собою…
— C’est inoui ce que nous avons souffert!1 — продолжала Анна
Ивановна, обращаясь ко мне. — Изумительно даже, как могли мы
дышать!
«Кроткая Annette! что с тобой сделалось! что с тобой сделалось! — подумал я, переходя от изумления к совершенному остолбенению, — ты, которая до сих пор позволяла себе думать
только о наслаждениях предстоящей минуты, ты, которая смотрела на жизнь как на ряд милых и грациозных сцен, вроде пословиц Альфреда Мюссе*, ты ожесточена, ты говоришь о какой-то
духоте, о каких-то прошедших страданиях… Боже!»
— Вот это-то именно и есть единственный пункт, насчет которого я несколько расхожусь с вами, Анна Ивановна, — возразил
между тем Семионович, — я нахожу, что страдание — самая
лучшая школа жизни… Недаром великий поэт сказал:
Но не хочу, о други, умирать,
Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать…*
стало быть, страдание не совсем-то дурная вещь… стало быть,
в страдании возможно даже своего рода наслаждение, которое
высоко ценится знатоками!..
— Не знаю; быть может, я не принадлежу к числу знатоков,
но, признаюсь вам, я не охотница до страдания… Мне кажется
так приятно, так легко, когда меня никто не беспокоит, si l’on me
laisse jouir en paix de mon existence… n’est-ce pas2, мсье Щедрин?
1 Мы пережили неслыханные страдания!
2 когда мне позволяют спокойно наслаждаться жизнью… не правда
ли.
— Нет сомнения, что жить спокойно гораздо приятнее, нежели пользоваться тревогами, — отвечал я.
— Но я и не утверждаю, что страдание должно быть нормальным состоянием человека, — возразил Семионович, — я говорю
только, что страдание — школа, и надеюсь, что самое это слово
доказывает, что здесь идет о нем речь, как о мере временной,
преходящей, о той мере, про которую говорит поэт:
Ведь в наши дни спасительно страданье…*
— Я надеюсь, что мы с честью выйдем из этой школы, — сказала Анна Ивановна, — хотя, признаюсь вам, на первый раз это
будет ужасно трудно… nous sommes encore si peu habitus de jouir
des bienfaits de la civilisation…1 я сегодня утром говорила с мужем: это ужас, сколько надобно сделать… il faut faire ceci et
cela…2 везде, куда ни обернитесь, везде надобно снова начинать…
— Да, это так, — отвечал Семионович задумчиво, — не
знаю… я как-то опасаюсь… мне все кажется… que nous n’avons
pas assez de forces… que nous succomberons la tche, en un mot!3
— О, это опасение совершенно напрасное! puisque au fond le
peuple russe est avant tout un grand peuple… C’est une justice, que
l’Europe entire se plat lui rendre…4
1 мы еще не привыкли наслаждаться благами цивилизации…
2 надо сделать и это и то…
3 что у нас недостаточно сил… одним словом, что мы не справимся с
задачей!
4 потому что, в сущности, русский народ — прежде всего великий
народ… Вся Европа с удовольствием отдает ему в этом справедливость…
— A! здравствуйте! об чем это вы так горячо тут спорите? —
прервал Семен Семеныч, входя в это время в гостиную и подавая
поочередно всем нам руку, чего прежде никогда с ним не случалось.
— Продолжение давишнего разговора, ваше превосходительство, — отвечал я.
— А! это любопытно!
— Вот мсье Семионович находит, что мы недостаточно созрели, — отозвалась Анна Ивановна.
— То есть для чего? — спросил генерал.
Анна Ивановна затруднилась; она была вполне уверена, qu’il
s’agit d’une trs bonne chose1, но как называется эта chose2, не знала. А впрочем, что мудреного: может быть, так она и называется… chose! Семионович, однако ж, вывел ее из затруднения.
— Мы не поняли друг друга, Анна Ивановна! — сказал он несколько обиженным тоном, — мое воспитание… мое прошедшее,
наконец… все это достаточно говорит в мою пользу… Поверьте,
я не принадлежу к числу отсталых!
— Ну да, ну да! — сказал Семен Семеныч, — нынче уж оно и
не ко времени!
— Я говорю только, что наше перерождение достанется нам
не без труда!
— О, насчет этого я совершенно с вами согласен… я, например, придумал теперь одну штучку. Конечно, это будет очень полезно… однако и за всем тем не могу поручиться, чтоб она принялась так, как было бы желательно!
— Позволено ли будет узнать, ваше превосходительство, в
чем заключается ваше намерение? — спросил Семионович.
— Так… я хочу… биржу здесь устроить! — отвечал генерал с
тою поспешностью и вместе усилием, которыми всегда сопровождается желание высказаться как-нибудь понебрежнее. При этом
он, неизвестно от каких причин, застыдился и покраснел.
1 что речь идет об очень хорошей вещи.
2 вещь.
— Vous n’avez pas l’ide, comme ils nous trompent, ces
marchands!1 — вступилась Анна Ивановна, — a тогда мы будем
все на бирже покупать!
— Ты мне, мамаша, на бирже новую курточку купишь! —
пролепетал маленький сынок Анны Ивановны, прислушавшись к
разговору.
— Извините меня, Анна Ивановна, — заметил Семионович,
пользуясь случаем, чтоб отмстить генеральше за предположение
об его отсталости, — но мне кажется, что вы не совсем верно
смотрите на значение биржи…
— Ну да, ну да, — сказал генерал, снисходительно улыбаясь, — эти дамы только и думают, что о нарядах… Они даже на
переворот готовы смотреть с точки зрения тряпок… ха-ха!
— А впрочем, мысль Анны Ивановны об устроении такого магазина, который представлял бы все ручательства относительно
добросовестности
и
дешевизны,
тоже
весьма
счастливая
мысль, — возразил Семионович, спеша на помощь подломившейся на льду либерализма генеральше и таким образом умеряя
язвительность великодушием.
— Mais… n’est-ce pas?2 — сказала Анна Ивановна, отдыхая.
Известие, что готово кушать, прекратило на время разговор,
но за обедом он возобновился с новою силою. И генерал и генеральша так увлекательно доказывали необходимость оставить рутину и идти новыми, неизведанными доселе путями, что даже суровый Семионович согласился, qu’au fait il у a quelque chose
faire3. Я и сам чувствовал, что в воздухе была разлита какая-то
непривычная теплота, что по временам моего обоняния касались
живительные ароматы, что кровь с усиленною быстротой приливала к голове и сердцу…
Но не могу не сознаться, что все это происходило как будто во
сне и что самые звуки говоривших кругом меня голосов ложились в мой слух как-то смутно, неопределенно.
1 Вы не имеете понятия, как нас обманывают купцы!
2 Но… не правда ли?
3 что и вправду нужно что-то предпринять.
— Прежде всего надо позаботиться о торговле, — говорил генерал, — потому что торговля — это нерв… — Да… и железные дороги, — сказал Семионович, — вот где для нас предмет первой важности! пространство нас одолевает, ваше превосходительство, наша собственная карта нас давит! — Ну, с этим как-нибудь справимся, с божьей помощью! — рассудил генерал. — Однако ж… это ужасно… сколько приходится сделать! — задумчиво продолжал Семионович, внезапно всем телом вздрогнув. — Еще бы! — заметила генеральша. — Вы забыли еще о грамотности, — отозвался генерал и, обращаясь ко мне, присовокупил: — Кстати, чтоб не забыть! не худо бы нам с вами и насчет этого что-нибудь… знаете, в таком же роде… — Позвольте, однако ж, ваше превосходительство, — возразил Семионович, — мне кажется, что грамотность… я думаю, что для этого у нас еще почва недостаточно, так сказать, взрыхлена? — Да, признаюсь вам, я и сам так думал прежде… но теперь… Я скорее склоняюсь в пользу того мнения, что тут совсем никакой почвы не надобно. — Однако ж, ваше превосходительство, специалисты на основании достоверных фактов утверждают, что на пятьсот грамотеев двести непременно оказываются негодяями…* как хотите, а эта пропорция… — Мамаша! я не хочу учиться… я не хочу сделаться негодяйкой! — неожиданно закричал сынок Семена Семеныча. — Полно, душечка, это о мужичках говорят! — утешала его Анна Ивановна. — Коли хотите, и я в душе с вами согласен, — продолжал между тем Семен Семеныч, — но… Генерал развел руками, как будто хотел сказать: Que voulezvous que je fasse! ’ Много и еще было говорено разных умных речей, и всякий раз, когда кому-либо из собеседников приходила счастливая мысль, генерал обращался ко мне и говорил: «Кстати, чтоб не забыть! не мешает и на это обратить серьезное внимание!» Читателю, быть может, странным и невероподобным покажется, что большая часть моих героев словно во сне или в тумане действуют. В справедливости этого замечания должен сознаться