Книжная полка Сохранить
Размер шрифта:
А
А
А
|  Шрифт:
Arial
Times
|  Интервал:
Стандартный
Средний
Большой
|  Цвет сайта:
Ц
Ц
Ц
Ц
Ц

За что?

Бесплатно
Основная коллекция
Артикул: 626955.01.99
Толстой, Л.Н. За что? [Электронный ресурс] / Л.Н. Толстой. - Москва : Инфра-М, 2015. - 24 с. - Текст : электронный. - URL: https://znanium.com/catalog/product/507926 (дата обращения: 23.07.2024)
Фрагмент текстового слоя документа размещен для индексирующих роботов. Для полноценной работы с документом, пожалуйста, перейдите в ридер.
Б и б л и о т е к а Р у с с к о й К л а с с и к и

Л.Н. Толстой 
 

ЗА ЧТО? 

 

Л.Н. Толстой 
 

 
 
 
 
 
 
 

 
 
 
 
 
 

ЗА ЧТО? 

 

 
 
 
 
 
 
 
 
 
 

Москва 
ИНФРА–М 
2015 

2 

I 

В 1830 году весною к пану Ячевскому в его родовое имение 
Рожанку приехал единственный сын его умершего друга молодой 
Иосиф Мигурский. Ячевский был шестидесятипятилетний широколобый, широкоплечий, широкогрудый старик с длинными белыми усами на кирпично–красном лице, патриот времен второго 
раздела Польши. Он юношей вместе с Мигурским–отцом служил 
под знаменами Костюшки и всеми силами своей патриотической 
души ненавидел апокалипсическую, как он называл ее, блудницу 
Екатерину II иизменника, мерзкого ее любовника Понятовского, 
и так же верил в восстановление Речи Посполитой, как верил ночью, что к утру опять взойдет солнце. В 12–м году он командовал 
полком в войсках Наполеона, которого он обожал. Погибель Наполеона огорчила его, но он не отчаивался в восстановлении хотя 
и искалеченного, но все–таки царства Польского. Открытие сейма в Варшаве Александром Iоживило его надежды, но Священный Союз, реакция во всей Европе, самодурство Константина отдаляло осуществление заветного желания. С 25–го года Ячевский 
поселился в деревне и безвыездно жил в своей Рожанке, занимая 
время хозяйством, охотой и чтением газет и писем, посредством 
которых он все–таки горячо следил за политическими событиями 
в своем отечестве. Он был женат вторым браком набедной красивой шляхтенке, и брак этот был несчастлив. Он не любил и не 
уважал этой своей второй жены, тяготился ею, дурно, грубо обращался с нею, как будто вымещая на ней свою ошибку второго 
брака. Детей от второй жены не было. От первой же жены было 
две дочери: старшая, Ванда, величавая красавица, знавшая цену 
своей красоты и скучавшая в деревне, и меньшая, Альбина, любимица отца, живая, костлявая девочка, с вьющимися белокурыми волосами и широко, как у отца, расставленными большими 
блестящими голубыми глазами. 
Альбине было пятнадцать лет, когда приехал Иосиф Мигурский. Мигурский и прежде, студентом, бывал у Ячевских в Вильно, где они жили по зимам, и ухаживал за Вандой, теперь же в 
первый раз уже вполне взрослым, свободным человеком приехал 
к ним в деревню. Приезд молодого Мигурского был приятен всем 
жителям Рожанки. Старику Иозё Мигурский был приятен тем, 
что напоминал ему друга, его отца, в то время, как они оба были 
молоды, и еще тем, что с жаром и самыми розовыми надеждами 

3 

рассказывал о революционном брожении не только в Польше, но 
и за границей, откуда он только что приехал. Пани Ячевской Мигурский был приятен тем, что при гостях старик Ячевский сдерживался и не бранил ее за все, как обыкновенно. Ванде он был 
приятен потому, что она была уверена, что Мигурский приехал 
для нее и намеревается ей сделать предложение; она готовилась 
дать ему согласие, но намеревалась, как она сама с собой говорила: lui tenir la dragée haute[помучить его, чтобы он это оценил 
(франц.)].Альбина была рада тому, что все были рады. Не одна 
Ванда была уверена в том, что Мигурский приехал с намерением 
сделать ей предложение. Это думали все в доме – от старика 
Ячевского до няни Лудвики, хотя никто и не говорил этого. 
И это была правда. Мигурский приехал с этим намерением, 
но, пробыв неделю, он, чем–то смущенный и расстроенный, уехал, не сделав предложения. Все были удивлены этим неожиданным отъездом, и никто, кроме Альбины, не понимал его причины. Альбина знала, что причиной этого странного отъезда была 
она. Во все время пребывания его в Рожанке она замечала, что 
Мигурский был особенно возбужден и весел только с нею. Он 
обращался с ней, как с ребенком, шутил с ней, дразнил ее, но она 
женским чутьем чуяла, что в этом обращении его с нею. было не 
отношение взрослого к ребенку, а мужчины к женщине. Она видела это в том любующемся взгляде и ласковой улыбке, с которыми он встречал ее, когда она входила в комнату, и провожал, 
когда она выходила. Она не отдавала себе ясного отчета о том, 
что такое это было, но это его отношение к ней веселило ее, и она 
невольно старалась делать то, что нравилось ему. Нравилось же 
ему все, что она бы ни делала. И потому она в его присутствии с 
особенным возбуждением делала все, что делала. Ему нравилось, 
как она наперегонки бегала с прекрасным хортым (борзая собака), прыгавшим на нее и лизавшим ее в раскрасневшееся сияющее лицо; нравилось, как она при малейшем поводе заливалась 
заразительно звонким смехом; нравилось, как она, продолжая весело смеяться глазами, принимала серьезный вид при скучной 
проповеди ксендза; нравилось, как с необыкновенной верностью 
и комизмом представляла то старую няню, то пьяного соседа, то 
его самого, Мигурского, мгновенно переходя от изображения одного к изображению другого. Нравилась, главное, ее восторженная жизнерадостность, точно как будто она только что сейчас узнала вполне всю прелесть жизни и спешила воспользоваться ею. 

4 

Ему нравилась эта особенная ее жизнерадостность, а жизнерадостность эта возбуждалась и усиливалась именно тем, что она знала, что эта жизнерадостность восхищает его. И потому одна Альбина знала, отчего Мигурский, приехавший, чтобы сделать предложение Ванде, уехал, не сделав его. Хотя она никому не решилась бы сказать этого, не говорила этого ясно и сама себе, она в 
глубине души знала, что он хотел полюбить сестру и полюбил ее, 
Альбину. Альбина очень удивлялась этому, считая себя вполне 
ничтожной в сравнении с умной, образованной, красавицей Вандой, но не могла не знать, что это так, и не могла не радоваться 
этому, потому что сама всеми силами своей души полюбила Мигурского, полюбила так, как любят только в первый раз и только 
один раз в жизни. 

II 

В конце лета газеты принесли известие о парижской революции. Вслед за этим стали приходить известия о готовящихся беспорядках в Варшаве. Ячевский с страхом и надеждой ожидал с 
каждой почтой известия об убийстве Константина и начале революции. Наконец в ноябре получились в Рожанке сначала весть о 
нападении на бельведер, о бегстве Константина Павловича, потом о том, что сейм объявил династию Романовых лишенной 
польского престола, что Хлопицкий объявлен диктатором и польский народ опять свободен. Восстание не дошло еще до Рожанки, 
но все обитатели ее следили за ходом его, ожидали его у себя и 
готовились к нему. Старик Ячевский переписывался с старым 
знакомым, одним из главарей восстания, принимал таинственных 
евреев–факторов, не по хозяйственным, а по революционным делам, и готовился присоединиться к восстанию, когда настанет 
время. Пани Ячевская не только как всегда, но еще более, чем 
всегда, заботилась о материальных удобствах мужа и, как всегда, 
этим самым все больше и больше раздражала его. Ванда отослала 
свои брильянты подруге в Варшаву, с тем чтобы вырученные 
деньги отдать в революционный комитет. Альбина интересовалась только тем, что делает Мигурский. Через отца она знала, что 
он поступил в отряд Дворницкого, и старалась узнать все то, что 
касалось этого отряда. Мигурский писал два раза: один раз извещал о том, что он поступил в войско, другой раз, в половине фев
5 

раля, писал восторженное письмо о победе поляков при Сточеке, 
где взяли шесть русских орудий и пленных. »Zwycięstwo Polakòw 
i klęska Moskali! Wiwat!» [Да здравствуют поляки, погибель москалям! Ура! [польск.)] – заканчивал он письмо. Альбина была в 
восторге. Она рассматривала карту, рассчитывала, где и когда 
должны быть окончательно побеждены москали, и бледнела, и 
дрожала, когда отец медленно распечатывал привезенные с почты пакеты. Один раз мачеха, зайдя в ее комнату, застала ее перед 
зеркалом в панталонах и конфедератке. Альбина готовилась в 
мужском платье бежать из дома, чтобы присоединиться к польскому войску. Мачеха сказала отцу. Отец призвал дочь к себе и, 
скрывая свое сочувствие ей, даже восхищение перед ней, сделал 
ей строгий выговор, требуя, чтобы она выбросила из головы глупые мысли об участии в войне. «У женщины есть другое дело: 
любить и утешать тех, которые жертвуют собой за отчизну», – 
сказал он ей. Теперь она нужна ему, составляя его радость и утешение, а придет время, она так же нужна будет мужу. Он знал, 
чем подействовать на нее. Он намекнул ей на то, что он одинок и 
несчастен, и поцеловал ее. Она прижалась к нему лицом, скрывая 
слезы, которые все–таки намочили рукав его халата, и обещала 
ему ничего не предпринимать без его согласия. 

III 

Только люди, испытавшие то, что испытали поляки после раздела Польши и подчинения одной части ее власти ненавистных 
немцев, другой – власти еще более ненавистных москалей, могут 
понять тот восторг, который испытывали поляки в 30–м и 31–м 
году, когда после прежних несчастных попыток освобождения 
новая надежда освобождения казалась осуществимою. Но надежда эта продолжалась недолго. Силы были слишком несоразмерны, и революция опять была задавлена. Опять бессмысленно повинующиеся десятки тысяч русских людей были пригнаны в 
Польшу и под начальством то Дибича, то Паскевича и высшего 
распорядителя – Николая I, сами не зная, зачем они делают это, 
пропитав землю кровью своей и своих братьев поляков, задавили 
их и отдали опять во власть слабых и ничтожных людей, не желающих ни свободы, ни подавления поляков, а только одного: 
удовлетворения своего корыстолюбия и ребяческого тщеславия. 

6 

Варшава была взята, отдельные отряды разбиты. Сотни, тысячи людей были расстреляны, забиты палками, сосланы. В числе 
сосланных был и молодой Мигурский. Имение его было конфисковано, а сам он определен солдатом в линейный батальон в 
Уральск. 
Ячевские жили зиму 1832 года в Вильне для здоровья старика, 
после 31–го года страдавшего болезнью сердца. Здесь пришло к 
ним письмо от Мигурского из крепости. Он писал, что, как ни 
тяжело для него было то, что он перенес и что предстоит ему, он 
рад тому, что ему пришлось пострадать за отчизну, что он не отчаивается в том святом деле, за которое он отдал часть своей 
жизни и готов отдать остаток ее, и что если бы завтра явилась новая возможность, он поступил бы так же. Читая письмо вслух, 
старик зарыдал на этом месте и долго не мог продолжать. В остальной части письма, которую вслух прочла Ванда, Мигурский 
писал, что,какие бы ни были его планы и мечты в тот последний 
его приезд, который останется вечно самой светлой точкой во 
всей его жизни, он теперь и не может и не хочет говорить про 
них. 
Ванда и Альбина поняли каждая по–своему значение этих 
слов, но никому не объяснили того, как они поняли их. В конце 
письма Мигурский посылал приветствия всем и, между прочим, с 
тем же игривым тоном, с которым он обращался с Альбиной во 
время своего приезда, обращался к ней и в письме, спрашивая ее, 
так же ли она быстро бегает, перегоняя хортых, и так ли хорошо 
передразнивает всех. Он желал здоровья старику,успеха в хозяйственных делах матери, достойного мужа Ванде и продолжения 
той же жизнерадостности Альбине. 

IV 

Здоровье старика Ячевского шло все хуже и хуже, и в 1833 году вся семья переехала за границу. Ванда встретила в Бадене богатого польского эмигранта и вышла за него замуж. Болезнь старика быстро ухудшалась, и в начале 1833 года он умер за границей на руках Альбины. Жену он не допускал ходить за собой и до 
последней минуты не мог простить ей той ошибки, которую он 
сделал, женившись на ней. Пани Ячевская вернулась с Альбиной 
в деревню. Главный интерес жизни Альбины был Мигурский. В 

7 

ее глазах это был величайший герой и мученик, служению которому она решила посвятить свою жизнь. Еще до отъезда за границу она начала переписываться с ним, сначала по поручению 
отца, потом от себя. После смерти отца она, вернувшись в Россию, продолжала переписываться с ним и, когда ей минуло восемнадцать лет, объявила мачехе, что она решила ехать в Уральск 
к Мигурскому, с тем чтобы выйти там за него замуж. Мачеха стала упрекать Мигурского за то, что он эгоистически хочет облегчить свое тяжелое положение тем, чтобы, увлекши богатую девушку, заставить ее разделить его несчастье. Альбина рассердилась и объявила мачехе, что только она одна может приписывать 
такие подлые мысли человеку, пожертвовавшему всем для своего 
народа, что Мигурский, напротив, отказывался от той помощи, 
которую она предлагала ему, и что она бесповоротно решила 
ехать к нему и выйти за него замуж, если он только захочет дать 
ей это счастье. Альбина была совершеннолетняя, и деньги у нее 
были, – те триста тысяч злотых, которые покойник дядя оставил 
двум племянницам. Так что ничего не могло задержать ее. 
В ноябре 1833 года Альбина простилась с домашними, как на 
смерть, со слезами провожавшими ее в дальний, неведомый край 
варварской Московии, села с старой преданной няней Лудвикой, 
которую она брала с собой, в отцовский, вновь исправленный для 
дальней дороги возок и пустилась в дальнюю дорогу. 

V 

Мигурский жил не в казармах, а на своей отдельной квартире. 
Николай Павлович требовал, чтобы разжалованные поляки не 
только несли всю тяжесть суровой солдатской жизни, но и терпели все те унижения, которым подвергались в это время рядовые 
солдаты; но большинство тех простых людей, которые должны 
были исполнять эти его распоряжения, понимали всю тяжесть 
положения этих разжалованных и, несмотря на опасность неисполнения его воли, где могли, не исполняли ее. Полуграмотный, 
выслужившийся из солдат командир того батальона, в который 
был зачислен Мигурский, понимал положение бывшего богатого, 
образованного молодого человека, лишившегося всего, жалел его 
и уважал и делал ему всякого рода послабления. И Мигурский не 
мог не оценить добродушия подполковника с белыми бакенбар
8 

дами на одутловатом солдатском лице и, чтобы отплатить ему, 
согласился учить его сыновей, готовящихся в корпус, математике 
и французскому языку. 
Жизнь Мигурского в Уральске, тянувшаяся уже седьмой месяц, была не только однообразная, унылая и скучная, но и тяжелая. Знакомств, кроме батальонного командира, с которым он 
старался держаться как можно дальше, у него был только один 
сосланный поляк, малообразованный и пронырливый, неприятный человек, занимавшийся здесь торговлей рыбой. Главная же 
тяжесть жизни Мигурского состояла в том, что ему трудно было 
привыкать к нужде. Средств у него после конфискации его имения не было никаких, и он перебивался продажей золотых вещей, 
которые у него остались. 
Единственная и большая радость его жизни после его ссылки 
была переписка с Альбиной, поэтическое, милое представление о 
которой со времени посещения его Рожанки осталось у него в 
душе и становилось теперь в изгнании все прекраснее и прекраснее. В одном из первых писем своих она, между прочим, спрашивала его, что значат слова его давнишнего письма: «какие бы ни 
были мои желания и мечты». Он отвечал ей, что теперь он может 
признаться ей, что мечты его были о том, чтобы назвать ее своей 
женой. Она ответила ему, что любит его. Он ответил, что лучше 
бы она не писала этого, потому что ему ужасно думать о том, что 
могло бы быть и теперь невозможно. Она ответила, что это не 
только возможно, но что это непременно будет. Он отвечал ей, 
что не может принять ее жертвы, что в теперешнем положении 
его это невозможно. Вскоре после этого своего письма он получил повестку на две тысячи злотых. По штемпелю конверта и почерку он узнал, что это было прислано от Альбины, и вспомнил, 
что в одном из первых писем он в шуточном тоне описывал ей то 
удовольствие, которое он испытывает теперь, уроками зарабатывая все, что ему нужно, – денег на чай, табак и даже книги. Переложив деньги в другой конверт, он отослал их назад с письмом, в 
котором он просил ее не портить их святых отношений деньгами. 
У него всего было довольно, писал он, и он вполне счастлив, 
зная, что имеет такого друга, как она. На этом остановилась их 
переписка. 
В ноябре Мигурский сидел у подполковника, давая урок мальчикам, когда послышался звук приближающегося почтового колокольца и заскрипели по морозному снегу полозья саней и оста
9 

новились у подъезда. Дети вскочили, чтобы узнать, кто приехал. 
Мигурский остался в комнате, глядя на дверь и ожидая возвращения детей, но в дверь вошла сама подполковница. 
– А к вам, пан, какие–то барыни приехали, вас спрашивают, – 
сказала она. – Должно, с вашей стороны, похоже – полячки. 
Если бы Мигурского спросили: считает ли он возможным 
приезд к нему Альбины, он бы сказал, что это немыслимо; в глубине же души он ждал ее. Кровь прилила ему к сердцу, и он, задыхаясь, выбежал в переднюю. В передней развязывала платок на 
голове толстая рябая женщина. Другая женщина входила в дверь 
квартиры полковника. Услыхав за собой шаги, она оглянулась. 
Из–под капора сияли жизнерадостные, широко расставленные, 
блестящие голубые глаза с заиндевевшими ресницами Альбины, 
Он остолбенел и не знал, как встретить ее, как здороваться. 
«Юзё!» – вскрикнула она, назвав его так, как называл его отец и 
как сама с собой она называла его, обхватила руками его шею, 
прильнула к его лицу своим зардевшимся холодным лицом и засмеялась и заплакала. 
Узнав, кто такая Альбина и зачем она приехала, добрая полковница приняла ее и поместила до свадьбы у себя. 

VI 

Добродушный подполковник выхлопотал разрешение высшего начальства. Из Оренбурга выписали ксендза и обвенчали Мигурских. Жена батальонного командира была посаженой матерью, один из учеников нес образ, а Бржозовский, сосланный поляк, был шафером. 
Альбина, как ни странно это может казаться, страстно любила 
своего мужа, но совсем не знала его. Она теперь только знакомилась с ним. Само собой разумеется, что она нашла в живом человеке с плотью и кровью много такого обыденного и непоэтического, чего не было в том образе, который она носила и растила в 
своем воображении; но зато, именно потому, что это был человек 
с плотью и кровью, она нашла в нем много такого простого, хорошего, чего не было в том отвлеченном образе. Она слышала от 
знакомых и друзей про его храбрость на войне и знала про его 
мужество при потере состояния и свободы и представляла себе 
его героем, всегда живущим возвышенной героической жизнью; 

10