Книжная полка Сохранить
Размер шрифта:
А
А
А
|  Шрифт:
Arial
Times
|  Интервал:
Стандартный
Средний
Большой
|  Цвет сайта:
Ц
Ц
Ц
Ц
Ц

В пансионе

Бесплатно
Основная коллекция
Артикул: 627597.01.99
Чехов, А.П. В пансионе [Электронный ресурс] / А.П. Чехов. - Москва : Инфра-М, 2015. - 4 с. - Текст : электронный. - URL: https://znanium.com/catalog/product/517763 (дата обращения: 19.11.2026)
Фрагмент текстового слоя документа размещен для индексирующих роботов
А.П. Чехов 
 

 
 
 
 
 
 
 

 
 
 
 
 
 

В ПАНСИОНЕ 

 

 
 
 
 

Москва 
ИНФРА–М 
2015 

1 

В ПАНСИОНЕ 

В частном пансионе m–me Жевузем бьет двенадцать. Пансионерки, вялые и худосочные, взявшись под руки, чинно прогуливаются по коридору. Классные дамы, желтые и весноватые, с выражением крайнего беспокойства на лицах, не отрывают от них 
глаз и, несмотря на идеальную тишину, то и дело выкрикивают: 
«Медам! Силянс!»  
В учительской комнате, в этой таинственной святая святых, 
сидят сама Жевузем и учитель математики Дырявин. Учитель 
давно уже дал урок, и ему пора уходить, но он остался, чтобы попросить у начальницы прибавки. Зная скупость «старой шельмы», он поднимает вопрос о прибавке не прямо, а дипломатически. 
– Гляжу я на ваше лицо, Бьянка Ивановна, и вспоминаю прошлое... – говорит он вздыхая. – Какие прежде, в наше время, красавицы были! Господи, что за красавицы! Пальчики обсосешь! А 
теперь? Перевелись красавицы! Настоящих женщин нынче нет, а 
всё какие–то, прости господи, трясогузки да кильки... Одна другой хуже... 
– Нет, и теперь много красивых женщин! – картавит Жевузем. 
– Где? Покажите мне: где? – горячится Дырявин. – Полноте, 
Бьянка Ивановна! По доброте своего сердца вы и белужью харю 
назовете красавицей, знаю я вас! Извините меня за эти кель–
выражансы, но я искренно вам говорю. Нарочно вчера на концерте осматривал женщин: рожа на роже, кривуля на кривуле! Да 
взять вот хоть наш старший класс. Ведь всё это бутоны, невесты, 
самые, можно сказать, сливки – и что же? Восемнадцать их штук, 
и хоть бы одна хорошенькая! 
– Вот и неправда! Кого ни спросите, всякий вам скажет, что в 
моем старшем классе много хорошеньких. Например, Кочкина, 
Иванова 2–я, Пальцева... А Пальцева просто картинка! Я женщина, да и то на нее заглядываюсь... 
– Удивительно... – бормочет Дырявин. – Ничего в ней нет хорошего... 
– Прекрасные черные глаза! – волнуется Жевузем. – Черные, 
как тушь! Вы поглядите на нее: это... это совершенство! В древности с нее писали бы богинь! 
Дырявин отродясь не видал таких красавиц, как Пальцева, но 
жажда прибавки берет верх над справедливостью, и он продол
2 

жает доказывать «старой шельме», что в настоящее время красавиц нет... 
– Только и отдыхаешь, когда взглянешь на лицо какой–нибудь 
пожилой дамы, – говорит он. – Правда, молодости и свежести не 
увидишь, но зато глаз отдохнет хоть на правильных чертах... 
Главное – правильность черт! А у вашей Пальцевой на лице не 
черты, а какая–то сметана... кислятина... 
– Значит, вы не всматривались в нее... – говорит Жевузем. – 
Вы всмотритесь, да тогда и говорите... 
– Ничего в ней нет хорошего, – угрюмо вздыхает Дырявин. 
Жевузем вскакивает, идет к двери и кричит: 
– Позвать ко мне Пальцеву! Вы всмотритесь в нее, – говорит 
она учителю, отходя от двери. – Вы обратите внимание на глаза и 
на нос... Лучшего носа во всей России не найти. 
Через минуту в учительскую входит Пальцева, девочка лет 
семнадцати, смуглая, стройная, с большими черными глазами и с 
прекрасным греческим носом. 
– Подойдите поближе... – обращается к ней Жевузем строгим 
голосом. – M–r Дырявин вот жалуется мне, что вы... что вы невнимательны за уроками математики. Вы вообще рассеянны и... 
и... 
– И по алгебре плохо занимаетесь... – бормочет Дырявин, рассматривая лицо Пальцевой. 
– Стыдно, Пальцева! – продолжает Жевузем. – Нехорошо! Неужели вы хотите, чтобы я наказывала вас наравне с маленькими? 
Вы уже взрослая, и вы должны другим пример подавать, а не то 
что вести себя так дурно... Но... подойдите поближе! 
Жевузем говорит еще очень много «общих мест». Пальцева 
рассеянно слушает ее и, шевеля ноздрями, глядит через голову 
Дырявина в окно... 
«Отдай всё – и мало, – думает математик, рассматривая ее. – 
Роскошь девочка! Ноздрями шевелит, пострел. Чует, что в июне 
на волю вырвется... Дай только вырваться, забудет она и эту Жевузешку, и болвана Дырявина, и алгебру... Не алгебра ей нужна! 
Ей нужен простор, блеск... нужна жизнь...» 
Дырявин вздыхает и продолжает думать: 
«Ох, эти ноздри! И месяца не пройдет, как вся моя алгебра 
пойдет к чёрту... Дырявин обратится в скучное, серое воспоминание... Встречусь ей, так она только ноздрями пошевелит и здравствуй не скажет. Спасибо хоть за то, что коляской не раздавит...» 

3 

– Хорошие успехи могут быть только при внимании и прилежании, – продолжает Жевузем, – а вы невнимательны... Если еще 
будут продолжаться жалобы, то я принуждена буду наказать 
вас... Стыдно! 
«Не слушай, ангел, эту сухую лимонную корку, – думает Дырявин. – Нисколько не стыдно... Ты гораздо лучше всех нас вместе взятых». 
– Ступайте! – строго говорит Жевузем. 
Пальцева делает реверанс и выходит. 
– Ну что? Всмотрелись теперь? – спрашивает Жевузем. 
Дырявин не слышит ее вопроса и всё еще думает. 
– Ну? – повторяет начальница. – Плоха, по–вашему? 
Дырявин тупо глядит на Жевузем, приходит в себя и, вспомнив о прибавке, оживляется. 
– Хоть убейте, ничего хорошего не нахожу... – говорит он. – 
Вы вот уже в летах, а нос и глаза у вас гораздо лучше, чем у нее... 
Честное слово... Поглядите–ка на себя в зеркало! 
В конце концов m–me Жевузем соглашается, и Дырявин получает прибавку.