Книжная полка Сохранить
Размер шрифта:
А
А
А
|  Шрифт:
Arial
Times
|  Интервал:
Стандартный
Средний
Большой
|  Цвет сайта:
Ц
Ц
Ц
Ц
Ц

Избранные письма 1842-1881 г.

Бесплатно
Основная коллекция
Артикул: 626914.01.99
Толстой, Л.Н. Избранные письма 1842-1881 г. [Электронный ресурс] / Л.Н. Толстой. - Москва : Инфра-М, 2014. - 493 с. - Текст : электронный. - URL: https://znanium.com/catalog/product/506746 (дата обращения: 19.11.2026)
Фрагмент текстового слоя документа размещен для индексирующих роботов
Л.Н. Толстой  
 

 
 
 
 
 
 

 
 
 
 
 
 
 

ИЗБРАННЫЕ ПИСЬМА 
1842-1881 

 

 
 
 
 
 
 

СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ 
ТОМ 18 

 
 
 

Москва 
ИНФРА-М 


СОДЕРЖАНИЕ 

1842 
1842 
1845 
1846 
1849 
1850 
1851 
1852 
1853 
1854 
1855 
1856 
1857 
1858 
1859 
1860 
1861 
1862 
1863 
1864 
1865 
1866 
1867 
1868 
1869 
1870 
1871 


1875 
1876 
1877 
1878 
1879 


1. T. A. ЕРГОЛЬСКОЙ 

(перевод с французского) 

 
1842 г. Марта 2. Казань.  
Дорогая тетенька. 
Вот мы и снова в Казани, которая в весьма жалком виде. Что 
касается зданий, огнем уничтожено все, что было красивого. Наша улица, которая не из лучших, уцелела; однако же дом наш был 
в опасности, так как все вокруг нас стало жертвой огня. В то время мы были в Панове, откуда был виден ночью огонь, а днем 
дым. 
Сережа и Митенька поступают будущей весной в университет 
и теперь много работают. Лихорадка не захотела со мной расстаться окончательно и еще два раза меня посетила. Надеюсь, однако, что теперь она испугается пилюлей и прочих лекарств, которых я наглотался. 
Целую ручки тете Лизе, кланяюсь Пашеньке, Терезии Антоновне и Петечке. Прощайте, дорогая тетенька, прошу вас верить 
уважению и любви вашего покорного племянника 
Л. Толстого.  

1845 

2. T. A. ЕРГОЛЬСКОЙ 

(перевод с французского) 

 
1845 г. Августа 25… 28. Казань.  
Хотя и с опозданием, а все-таки я вам пишу; себе в оправдание 
я мог бы много наврать, но я этого не сделаю, а просто сознаюсь, 
что я негодяй, не заслуживающий вашей любви. И хотя он созна

ет это и также всем сердцем вас любит, но у него столько недостатков, притом он такой лентяй, что не умеет доказать вам своей 
любви. А за нее простите его. Вот уже три дня, что мы в Казани. 
Не знаю, одобрите ли вы это, но я переменил факультет и перешел на юридический. Нахожу, что применение этой науки легче 
и более подходяще к нашей частной жизни, нежели другие; поэтому я и доволен переменой. Сообщу теперь свои планы и какую я намереваюсь вести жизнь. Выезжать в свет не буду совсем. 
Буду поровну заниматься музыкой, рисованьем, языками и лекциями в университете. Дай бог, чтобы у меня хватило твердости 
привести эти намерения в исполнение. У меня к вам просьба, милая моя тетенька, с которой я ни к кому не обратился бы. Но я 
знаю, как вы добры и снисходительны. Я обещал себе писать вам 
два раза в неделю; конечно, и вы будете столько же мне писать. 
Но ежели мне случится не выполнить своего обещания, не наказывайте меня, продолжайте писать, пожалуйста.  Я рассчитываю, что таким образом у нас будет только две коротенькие беседы в неделю – это не то, что наши продолжительные разговоры в 
Ясном,  когда мой камердинер уходил ужинать! А ежели вы будете лишать меня своего письма каждый раз, как я это буду заслуживать… Нет, вы этого не сделаете, вы все-таки будете мне 
писать. Вы видите, что о себе я все вам сообщаю, теперь очередь 
за вами. Состояние милой Пашеньки  меня очень интересует, За 
горе, вызванное расставаньем с вами, я был вознагражден встречей с Николенькой. Бедный малый, ему плохо в лагере и особенно должно быть тяжело без копейки денег. А товарищи его… Бог 
мой! что за грубые люди. Как посмотришь на эту лагерную 
жизнь, получишь отвращение к военной службе. Ежели вы в Ясном, милая тетенька, соберите, пожалуйста, все старые записки и 
пришлите их с лошадьми и обозом. Тысячу раз целую ручки тете 
Лизе и целую Полину. Прощайте, маленькая тетенька.  
Лев Толстой.  


3. Н. Н. ТОЛСТОМУ 

(перевод с французского) 

 
1846 г. Июня конец. Ясная Поляна.  
Наконец-то, кажется, мне удалось отделаться от своей привычки бездельничать… Доказательство этого – мое письмо к тебе. Уже около двух недель я в Ясном,  конечно, со всеми нашими, 
однако я только с завтрашнего дня начну вести образ жизни согласный с моими правилами. Ты рассмеешься слову завтра, а я 
все еще надеюсь… Нужно тебе сказать, что я занимаюсь, и серьезно, хозяйством, потому что, во-первых, это занятие для меня, а 
во-вторых, это развлечение, так как я придумываю разные машины и усовершенствования. Не знаю, говорил ли я тебе о трех книгах, которые я пишу, одна под заглавием «Разное»,  другая «Что 
нужно для блага России»  и «Очерк русских нравов»  и третья 
«Примечания насчет, хозяйства» . 
Так вот эти книги уже существуют, и мне очень хотелось бы, 
чтобы первые две ты прочел. «Разное»  будет содержать поэзию, 
философию и вообще вещи не особенно красивые, но о которых 
приятно писать. О второй книге я тебе говорил. Так ежели бы ты 
захотел, мы могли бы пересылать друг другу сочиненное, которое 
мы нашли бы достойным почтовой платы – гривенника.  Ты, вероятно, удивишься тому, что я говорю о стихотворениях. Я попытался в дороге сочинять, и это мне удалось. Путешествие 
вдохновляет. Знаешь, при каждой встрече с тетей Туанеттой я нахожу в ней все больше и больше высоких качеств. Единственный 
недостаток, который можно в ней признать, это чрезмерная романтичность. Происходит это от ее горячего сердца и от ума, которые нужно было бы куда-нибудь направить, а за неимением 
этого она всюду отыскивает романтизм. 
Твой образ жизни, который ты мне описал, тебе очень подходит, и, вероятно, ты им доволен. Ты написал мне два письма, в 
которых описываешь подробно, как ты живешь, но меня это не 
удовлетворяет. Хочу, чтобы ты сказал мне, что занимало и теперь 
занимает твои мысли. Что же касается меня, скажу, что мне гру

стно, потому что я все еще недоволен собою. Думаю, что сплин 
происходит именно от этого душевного состояния. Сережа привел своих лошадей в Тулу, чтобы пустить их на бега. Он все тот 
же и хочет самого себя уверить, что его лошади лучшие во всем 
мире. Митенька уехал в Щербачевку  обращать малороссов, Машенька, по моему наблюдению, стала держаться более непринужденно и любезно и мне даже кажется, слегка увлекается Дьяковым.  В твоих двух письмах стало меньше орфографических 
ошибок. Напиши мне, много ли их у меня. 
Тетенька сердится, говорит, что пора идти ужинать и что я ничего не умею делать вовремя. 
Прощай, за этим письмом вскоре последует другое. Пиши мне 
подлиннее; я уже испытываю удовольствие от чтения писем брата, которого люблю. А ты, кажется, еще нет. Ну, это придет. 
Лев Толстой.  

1849 

4. С. Н. ТОЛСТОМУ 

 
1849 г. Февраля 13. Петербург.  13-го февраля. 
Сережа! 
Я пишу тебе это письмо из Петербурга, где я и намерен остаться навеки. Планы мои и причины этого решения следующие: 
несколько дней после твоего отъезда мы отправились тоже в противную сторону – мы, то есть Ферзен, Озеров и я. Приехавши, остановились я и Озеров на углу Малой Морской и Вознесенского 
проспекта в гостинице «Наполеона» (я пишу это для того, чтобы 
адрес знал), я на другой день отправился к Лаптевым, к Толстым, 
к Оболенскому, к Пушкину, Милютина нашел, Иславиных тоже и 
пр., представили меня многим и мне многих. Одним словом, что 
как-то сделалось так, что знакомых гораздо больше здесь, чем в 
Москве, и достоинством выше.  
Все меня уговаривают остаться и служить, кроме Ферзена, 
Львова (Ферзен, в скобках буде сказано, здесь что-то гадок, так 
себе, тише воды, ниже травы). Львов ничего, тот у великой княгини был на бале и так часто бывает, а все грустит по Маше и 
завтра едет опять в Москву. 


Я и решился здесь остаться держать экзамен и потом служить, 
ежели же не выдержу (все может случиться), то и с 14 класса 
начну служить, я много знаю чиновников 2-го разряда, которые 
не хуже и вас перворазрядных служат. Короче тебе скажу, что 
петербургская (жизнь) на меня имеет большое и доброе влияние, 
она меня приучает к деятельности и заменяет для меня невольно 
расписание; как-то нельзя ничего не делать; все заняты, все хлопочут, да и не найдешь человека, с которым бы можно было вести беспутную жизнь – одному нельзя же. 
Я знаю, что ты никак не поверишь, чтобы я переменился, скажешь: «Это уже в 20-й раз, и все пути из тебя нет, самый пустяшной малой»; нет, я теперь совсем иначе переменился, чем прежде 
менялся: прежде я скажу себе: «Дай-ка я переменюсь», а теперь я 
вижу, что я переменился, и говорю: «Я переменился». 
Главное то, что я вполне убежден теперь, что умозрением и 
философией жить нельзя, а надо жить положительно, то есть 
быть практическим человеком. Это большой шаг и большая перемена, еще этого со мною ни разу не было. Ежели же кто хочет 
жить и молод, то в России нет другого места, как Петербург; какое бы направление кто ни имел, всему можно удовлетворить, все 
можно развить и легко, без всякого труда. Что же касается до 
средств жизни, то для холостого жизнь здесь вовсе не дорога, все, 
напротив, дешевле и лучше московского; нипочем квартира. Сейчас приезжал ко мне Оболенский и привозил письмо, только что 
полученное им от брата Димитрия. Ужас . Я посылаю тебе это 
письмо, сам полюбуйся. Что, ежели бы я с Оболенским не был 
так же хорош, как с Львовым и этими господами, я бы ускакал из 
Петербурга. Да он меня выживет отсюда, я только я жду, что он 
Шереметеву такое же письмо напишет, вот допекает-то. Разрешение обещаются, однако же, на днях выслать. Теперь пишу тебе 
о делах. Сделай милость, пошли за Андреем и объясни ему, что 
мне деньги как можно больше нужно, во-первых, чтобы жить 
здесь, во-вторых, чтобы расплатиться с долгами в Москве. Ежели 
хлеба недостаточно, чтобы мне в скором времени доставить 
сверх 250 и 500 р. сер., о которых я уже писал, еще 800 р. сер., 
так, ради бога, продай Савин лес или, ежели же и этого мало будет, то у Копылова за вычетом процентов вперед еще возьми; при 
продаже Савина леса первое условие: все деньги вперед. Деньги 
мне нужны не для житья моего здесь, но для уплаты долгов в Москве и здесь, которых с орловским проклятым долгом оказалось 


р. сер. Надеюсь на тебя, брат Сергей , что ты мне все это 
обделаешь, похлопочешь и разрешение на лес из Опекунского 
московского совета, да и поглядывай, пожалуйста, изредка на 
Андрея Ильина и в ясенские счетные и хлебные книги. Всем нашим передай, что я всех целую  и кланяюсь и что летом в деревне, 
может, буду, может, нет; мне хочется летом взять отпуск и поездить по окрестностям Петербурга, в Гельзингфорс и в Ревель тоже хочу съездить; напиши мне, ради бога, хоть раз в жизни; мне 
хочется знать, как ты и все наши эту новость примут, проси и их 
от меня писать; я же писать к ним боюсь, так давно не писал я к 
ним, что они, верно, сердятся, особенно перед тетенькой Татьяной Александровной мне совестно, попроси у нее от меня прощения. Оболенский тебе кланяется. Можешь себе представить, что 
Алеша Пушкин здесь лев , однако я его еще не видал. 
Скажи, пожалуйста, Андрею, чтобы он мне писал; а то уже 
месяц, как я никаких известий ни от кого не получаю, не говоря 
уже о чувствах любви и т. п., денег-то у меня нет ни гроша. 
Я все думаю, как это брат Дмитрий  такое письмо вздумал 
написать, и решительно, кроме того, что он был пьян, для его же 
чести придумать не могу. 

 5. Т. А. ЕРГОЛЬСКОЙ 

(перевод с французского) 

 
1849 г. Февраля конец. Петербург.  
Простите меня, простите, дорогая тетенька, что я так долго не 
писал вам. Я не пытаюсь перед вами оправдываться, а откровенно сознаюсь,  что я негодный, да к тому же я знаю, что вы и не 
способны на меня сердиться. 
Пишу вам из Петербурга, где я нахожусь уже около месяца. 
Вот как это произошло: приблизительно в конце января двое моих приятелей – Ферзен и Озеров  ехали в Петербург. У меня были 
деньги, и я сел с ними в дилижанс и уехал. Приехав в Петербург, 
я сделал несколько визитов – П. В. Толстой, Пушкину, Оболенскому, Лаптеву.  
Я встретился с несколькими друзьями детства – Иславимыми, 
Милютиными, графами Пушкиными  – все это вполне порядоч

ные люди, которые убеждают меня здесь остаться. И действительно петербургский образ жизни мне нравится. Здесь у каждого 
свое дело, каждый работает и занят своими делами, не беспокоясь о других. Хотя подобная жизнь суха и эгоистична, тем не менее она необходима нам, молодым людям, неопытным и не 
умеющим браться за дело. Жизнь эта приучит меня к порядку и 
деятельности, двум необходимым качествам, которых мне решительно недостает, словом, к положительной стороне жизни. 
Что касается моих планов, вот они: прежде всего хочу выдержать экзамен на кандидата в Петербургском университете; затем 
поступить на службу здесь или в ином месте, смотря как укажут 
обстоятельства. Относительно лета, как и вы, строить планов не 
хочу. Может быть, останусь здесь; быть может, поеду в Ревель, 
быть может, в Тулу. Ежели мне удастся все, тогда и решить будет 
легко. 
Не удивляйтесь всему этому, дорогая тетенька, во мне большая перемена; я не в том экзальтированном философском настроении, за которое вы меня так часто бранили в Ясном,  и более 
чем когда-либо я сознаю справедливость ваших советов во всех 
отношениях. Часто я говорю об этом с Костенькой Иславиным, 
который вас обожает. 
Умоляю, сообщите о себе и о всех наших, включая и Николеньку, который, наверное, вам пишет. Я так давно потерял вас из 
виду, что, кажется, скоро забуду, как зовут моих теток, братьев и 
сестер. 
Вот мой адрес: на углу Вознесенского проспекта и Малой 
Морской, в гостиницу «Наполеона».  
Что приключилось с Андреем? Недели две тому назад я написал ему важное для меня письмо, а он не изволит ни отвечать 
мне, ни исполнять моих приказаний, несмотря на то что я велел 
ему писать мне с каждой почтой. Вероятно, он очень удивился, 
что я предлагаю Гаше  приехать ко мне в Петербург. Прошу вашего совета на этот счет. Разве я нехорошо придумал выписать 
Гашу,  чтобы она вела мое хозяйство? Ежели она согласится, 
пусть сама и решит, ехать ли мальпостом или на своих. 
Пришлите мне, пожалуйста, каталог моей библиотеки и прикажите Андрею послать в Москву за фортепьяно и часами и доставить их в Ясное.  
Целую ваши ручки и прошу ответа. 
Гр. Лев Толстой.