Книжная полка Сохранить
Размер шрифта:
А
А
А
|  Шрифт:
Arial
Times
|  Интервал:
Стандартный
Средний
Большой
|  Цвет сайта:
Ц
Ц
Ц
Ц
Ц

Свадьба

Покупка
Основная коллекция
Артикул: 616539.01.99
Чехов, А. П. Свадьба [Электронный ресурс] / А. П. Чехов. - Москва : ИНФРА-М, 2013. - 7 с. - (Библиотека русской классики). - ISBN 978-5-16-007269-2. - Текст : электронный. - URL: https://znanium.com/catalog/product/410618 (дата обращения: 22.07.2024). – Режим доступа: по подписке.
Фрагмент текстового слоя документа размещен для индексирующих роботов. Для полноценной работы с документом, пожалуйста, перейдите в ридер.
А.П. Чехов

СВАДЬБА

Москва

ИНФРА-М

2013

УДК 822
ББК 84 (2 Рос=Рус)
Ч 56

Чехов А.П.
Свадьба. — М.: ИНФРА-М, 2013. — 7 с. – (Библиотека русской 

классики).

ISBN 978-5-16-007269-2
© Оформление. ИНФРА-М, 2013

Подписано в печать 25.12.2012. Формат 60x88/16. 

Гарнитура Newton. Бумага офсетная.

Тираж 5000 экз. Заказ №

Цена свободная.

«Научно-издательский центр ИНФРА-М»
127282, Москва, ул. Полярная, д. 31В, стр. 1

Тел.: (495) 3800540, 3800543. Факс: (495) 3639212

E-mail: books@infra-m.ru
http://www.infra-m.ru

СВАДЬБА

Шафер в цилиндре и в белых перчатках, запыхавшись, сбрасы
вает в передней пальто и с таким выражением, как будто хочет сообщить что-то страшное, вбегает в зал.

– Жених уже в церкви! – объявляет он, тяжело переводя дух.
Наступает тишина. Всем вдруг становится грустно.
Отец невесты, отставной подполковник, с тощим, испитым ли
цом, чувствуя, вероятно, что его куцая военная фигурка в рейтузах 
недостаточно торжественна, солидно надувает щеки и выпрямляется. Он берет со столика образ. Его жена, маленькая старушка в 
тюлевом чепце с широкими лентами, берет хлеб-соль и становится 
рядом с ним. Начинается благословение.

Невеста Любочка бесшумно, как тень, опускается перед отцом 

на колени, и ее фата волнуется при этом и цепляется за цветы, разбросанные по платью, и из прически выбивается несколько шпилек. Поклонившись образу и поцеловавшись с отцом, который еще 
сильнее надувает щеки, Любочка опускается перед матерью; фата 
ее опять цепляется, и две барышни, взволнованные, подбегают к 
ней, обдергивают, поправляют, прикалывают булавками…

Тишина, все молчат, не шевелятся; только одни шафера, как го
рячие пристяжные, нетерпеливо переминаются с ноги на ногу, 
точно ждут, когда им позволено будет сорваться с места.

– Кто повезет образ? – слышится тревожный шёпот. – Спира, 

где ты? Спира!

– Цичас! – отвечает из передней детский голос.
– Бог с вами, Дарья Даниловна! – кто-то вполголоса утешает 

старуху, которая припала к дочери лицом и всхлипывает. – Да разве можно плакать, Христос с вами? Надо радоваться, душенька, а 
не плакать.

Благословение кончается. Любочка, бледная, такая торжествен
ная, строгая на вид, целуется со своими подругами, и после этого 
все с шумом, толкая друг друга, устремляются в переднюю. Шафера с тревожной спешкой, крича без всякой надобности 
«pardon!», одевают невесту.

– Любочка, дай я на тебя хоть еще разочек посмотрю! – стонет 

старуха.

– Ах, Дарья Даниловна! – вздыхает кто-то укоризненно. – Радо
ваться надо, а вы это бог знает что выдумали….

– Спира! Да где же ты? Спира! Наказание с этим мальчишкой! 

Иди вперед!

– Цичас!

Один из шаферов берет шлейф невесты, и процессия начинает 

спускаться вниз. На перилах лестницы и на косяках всех дверей 
виснут чужие горничные и няньки; они пожирают глазами невесту, 
слышится их одобрительное жужжанье. В задних рядах раздаются 
тревожные голоса: кто-то что-то забыл, у кого-то невестин букет; 
дамы взвизгивают, умоляя не делать чего-то, потому что «примета 
есть».

У подъезда уже давно ждут карета и коляска. На лошадиных 

гривах бумажные цветы, и у всех кучеров руки перевязаны около 
плеч цветными платками. На козлах кареты сидит чудо-богатырь с 
широкой окладистой бородой, в новом кафтане. Его протянутые 
вперед руки с сжатыми кулаками, откинутая назад голова, необычайно широкие плечи придают ему не человеческий, не живой вид; 
весь он точно окаменел…

– Тпррр! – говорит он тонким голосом и тотчас же добавляет 

густым басом: – Шалишь! (отчего и кажется, что в его широкой 
шее два горла.) Тпррр! Шалишь!

Улица по обе стороны запружена публикой.
– Пода-ай! – кричат шафера, хотя подавать нечего, так как каре
та давно уже подана. Спира с образом, невеста и две подруги садятся в карету. Дверца хлопает, и улица оглашается грохотом кареты.

– Коляску шаферам! пода-ай!
Шафера прыгают в коляску и, когда она трогается с места, при
поднимаются и, корчась как в судорогах, натягивают на себя свои 
пальто. Подаются следующие экипажи.

– Софья Денисовна, садитесь! – слышатся голоса. – Пожалуйте 

и вы, Николай Мироныч! Тпррр! Не беспокойтесь, барышня, всем 
будет место! Берегись!

– Слышишь, Макар! – кричит отец невесты. – Назад из церкви 

поезжайте другой дорогой! Примета есть!

Экипажи гремят по мостовой, шум, крики… Наконец все уеха
ли, стало опять тихо. Отец невесты возвращается в дом; в зале лакеи убирают стол, в соседней темной комнатке, которую все в доме называют «проходной», сморкаются музыканты, всюду суета, 
беготня, но ему кажется, что в доме пусто. Солдаты-музыканты 
копошатся в своей маленькой, темной комнатке, всё никакие могут 
поместиться со своими громоздкими пюпитрами и инструментами. 
Пришли они недавно, но уже воздух в «проходной» стал заметно 
гуще, нет никакой возможности дышать. Их «старшой» Осипов, у 
которого от старости усы и бакены сбились в паклю, стоит перед 
пюпитром и сердито глядит в ноты.

– А тебе, Осипов, сносу нет, – говорит подполковник. – Сколь
ко лет я тебя уже знаю? Лет двадцать!

– Больше, ваше высокоблагородие. На вашей свадьбе играл, 

ежели изволите помнить.

– Да, да… – вздыхает подполковник и задумывается. – Такая, 

брат, история… Сыновей, слава богу, поженил, теперь вот дочку 
выдаю, и остаемся мы со старухой сироты… Нету у нас теперь деток. Начистоту разделались.

– Кто знает? Может, Ефим Петрович, вам бог еще пошлет, ваше 

высокоблагородие…

Ефим Петрович с удивлением глядит на Осипова и смеется в 

кулак.

– Еще? – спрашивает он. – Как ты сказал? Детей еще бог по
шлет? Мне-то?

Он давится от смеха, и слезы у него выступают на глазах; му
зыканты из вежливости тоже смеются. Ефим Петрович ищет глазами старуху, чтобы сообщить ей, что сказал Осипов, но она сама 
уже летит прямо на него, стремительно, сердитая, с заплаканными 
глазами.

– Бога ты не боишься, Ефим Петрович! – говорит она, вспле
скивая руками. – Мы ищем, ищем ром, с ног сбились, а ты тут стоишь! Где ром? Николай Мироныч не может без рома, а тебе горюшка мало! Поди, узнай у Игната, куда он ром поставил!

Ефим Петрович идет в подвальный этаж, где помещается кухня. 

По грязной лестнице снуют бабы и лакеи. Молодой солдат, накинув мундир на одно плечо, уперся коленом о ступень и вертит мороженицу; пот течет с его красного лица. В темной и тесной кухне, 
в облаках дыма, работают повара, взятые напрокат из клуба. Один 
потрошит каплуна, другой делает из морковки звездочки, третий, 
красный как кумач, сует в печь противень. Ножи стучат, посуда 
звенит, масло шипит. Попав в этот ад, Ефим Петрович забывает, о 
чем говорила ему старуха.

– А вам здесь, братцы, не тесно? – спрашивает он.
– Ничего-с, Ефим Петрович. В тесноте да не в обиде, будьте по
койны-с…

– Уж вы постарайтесь, ребята. В темном углу вырастает фигура 

Игната, буфетчика из клуба.

– Будьте покойны-с, Ефим Петрович! – говорит он. – Всё пре
доставим в лучшем виде. С чем прикажете делать мороженое: с 
ромом, с го-сотерном или без ничего?

Вернувшись в комнаты, Ефим Петрович долго слоняется по 

комнатам, потом останавливается в дверях «проходной» и опять 
заводит разговор с Осиновым.

– Так-то, брат… – говорит он. – Сиротами остаемся. Покуда но
вый дом не высохнет, молодые с нами поживут, а там прощайте! 
Только мы их и видели…

Оба вздыхают… Музыканты из вежливости тоже вздыхают, от
чего воздух становится еще гуще.

– Да, брат, – вяло продолжает Ефим Петрович, – была одна 

дочка, да и ту отдаем. Человек он образованный, говорит пофранцузски… Только вот попивает, но кто нынче не пьет? Все 
пьют.

– Это ничего, что пьет, – говорит Осипов. – Главное достоинст
во, Ефим Петрович, чтобы дело свое помнил. А ежели, положим, 
выпить, то почему не выпить? Выпить можно.

– Конечно, можно.
Слышится всхлипыванье.
– Разве он может чувствовать? – жалуется Дарья Даниловна ка
кой-то старухе. – Ведь мы ему, мать моя, отсчитали десять тысяч 
копеечка в копеечку, дом на Любочку записали, десятин триста 
земли… легко ли сказать! А нешто он может чувствовать? Не таковские они нынче, чтобы чувствовать!

Стол с фруктами уже готов. Бокалы тесно стоят на двух подно
сах, бутылки с шампанским завернуты в салфетки, в столовой шипят самовары. Лакей без усов, с бакенами записывает на бумажке 
имена лиц, здоровье которых он будет провозглашать за ужином, и 
читает их, точно учит наизусть. Из комнат выгоняют чужую собаку. Напряженное ожидание… Но вот раздаются тревожные голоса:

– Едут! Едут! Батюшка Ефим Петрович, едут!
Старуха, обомлевшая, с выражением крайней растерянности, 

хватает хлеб-соль, Ефим Петрович надувает щеки, и оба вместе 
спешат в переднюю. Музыканты сдержанно, торопливо настраивают инструменты, с улицы доносится шум экипажей. Опять вошла со двора собака, ее гонят, она взвизгивает… Еще одна минута 
ожидания – и в «проходной», резко, остервенело рванув, раздается 
оглушительный, дикий, неистовый марш. Воздух оглашается восклицаниями, поцелуями, хлопают пробки, у лакеев лица строгие…

Любочка и ее супруг, солидный господин в золотых очках, 

ошеломлены. Оглушительная музыка, яркий свет, всеобщее внимание, масса незнакомых лиц угнетают их… Они тупо глядят по 
сторонам, ничего не видят, ничего не понимают.

Пьют шампанское и чай, всё идет чинно и степенно. Многочис
ленные родственники, какие-то необыкновенные дедушки и бабушки, которых раньше никто никогда не видел, духовенство, отставные военные с плоскими затылками, посажёные отец и мать 
жениха, крестные, стоят около стола и, осторожно прихлебывая 

чай, беседуют о Болгарии; барышни, как мухи, жмутся у стен; даже шафера утратили свой беспокойный вид и стоят смирно у дверей.

Но проходит час-другой и весь дом дрожит уже от музыки и 

танцев. У шаферов опять такой вид, точно они с цепи сорвались. В 
столовой, где покоем накрыт закусочный стол, толпятся старики и 
нетанцующая молодежь; Ефим Петрович, выпивший уже рюмок 
пять, подмигивает, щелкает пальцами и давится от смеха. Ему 
пришло на мысль, что хорошо бы женить шаферов, и это ему нравится, кажется остроумным, забавным, и он рад, так рад, что не 
может выразить на словах, а только хохочет… Его жена, не евшая 
ничего с утра и опьяневшая от шампанского, блаженно улыбается 
и говорит всем:

– Нельзя, нельзя, господа, в спальню ходить! Это не деликатно 

в спальню ходить. Не заглядывайте!

Это значит: пожалуйте поглядеть спальню! Все ее материнское 

тщеславней все таланты ушли в эту спальню. И есть чем похвастать! Посреди спальни стоят две кровати с высокими постелями; 
наволочки кружевные, одеяла шелковые, стеганые, с мудреными, 
непонятными вензелями. На постели Любочки лежит чепчик с розовыми лентами, а на постели ее мужа шлафрок мышиного цвета с 
голубыми кистями. Каждый из гостей, взглянув на постели, считает своим долгом значительно подмигнуть глазом и сказать «м-даа», а старуха сияет и говорит шёпотом:

– Спальня-то рублей триста стоила, батюшка. Шутка ли! Ну, 

уходите, мужчинам не годится сюда ходить.

В третьем часу подают ужин. Лакей с бакенами провозглашает 

тосты, а музыка играет туш. Ефим Петрович напивается окончательно и уже никого не узнает; ему кажется, что он не у себя дома, 
а в гостях, что его обидели; он в передней надевает пальто и шапку 
и, отыскивая свои калоши, кричит хриплым голосом:

– Не желаю я тут больше оставаться! Вы все подлецы! Негодяи! 

Я вас выведу на чистую воду! А возле стоит жена и говорит ему:

– Уймись, безбожная твоя душа! Уймись, истукан, ирод, нака
зание мое!