Бессребреник
Бесплатно
Основная коллекция
Издательство:
НИЦ ИНФРА-М
Автор:
Лесков Николай Семенович
Год издания: 2015
Кол-во страниц: 12
Дополнительно
Вид издания:
Художественная литература
Артикул: 628076.01.99
Тематика:
ББК:
УДК:
ОКСО:
- ВО - Бакалавриат
- 45.03.01: Филология
- 45.03.99: Литературные произведения
- ВО - Магистратура
- 45.04.01: Филология
ГРНТИ:
Скопировать запись
Фрагмент текстового слоя документа размещен для индексирующих роботов
Б и б л и о т е к а Р у с с к о й К л а с с и к и Н.С. Лесков БЕССРЕБРЕНИК
Н.С. Лесков БЕССРЕБРЕНИК ПОВЕСТИ, РАССКАЗЫ, ОЧЕРКИ Москва ИНФРА-М
УДК 822
ББК 84(2 Рос=Рус)
Л50
Лесков Н.С.
Бессребреник. — М.: ИНФРА-М, 2015. — 12 с. —
(Библиотека русской классики)
ISBN 978-5-16-104510-7
ББК 84(2 Рос=Рус)
© Оформление. ИНФРА-М, 2015
ISBN 978-5-16-104510-7
Подписано в печать 26.08.2015. Формат 60x90/16.
Гарнитура Times New Roman. Бумага офсетная.
Тираж 500 экз. Заказ №
Цена свободная.
ООО «Научно-издательский центр ИНФРА-М»
127282, Москва, ул. Полярная, д. 31В, стр. 1
Тел.: (495) 280-15-96, 280-33-86. Факс: (495) 280-36-29
E-mail: books@infra-m.ru http://www.infra-m.ru
БЕССРЕБРЕНИК Кому случалось ездить по нашим грунтовым дорогам позднею осенью, тот, конечно, знает, что это не езда, а мука. Однажды довольно уже давненько я по общему армейскому оберофицерскому положению странствовал в обыкновенном почтовом телеграфе, как наши армейские шутники величают душегубительные телеги. Мучишься, мучишься, качаешься, качаешься, да, охая, спросишь ямщика: — Ну, что, как впереди дорога? А у того уже и готов ответ: — Да что дорога, — Сибирь, да и только! Вот и кати малина. Бедные почтовые лошади с избитыми до крови ногами, колеса, покрытые замерзшею грязью, быстрота движения со скоростию пяти верст в час и беспрерывные толчки и встряхивания невольно приводят к тому, что, де, мол, это точно Сибирь, Сибирь, как есть Сибирь! Ехал я по стороне богатейшего чернозема; грязь была невылазная, — и вдруг мороз! Дорога стала окончательно непереносима, а ехать надобно. Ехал я таким аллюром день и добрался к вечеру до одного уездного города, где хотел было только напиться чаю; но еще с утра мне что-то нездоровилось, а тут, к вящему соблазну, и диван мягкий, и теплота от чаю и от печки пораспарила, да и денщик подговаривает «передышку взять». Э, думаю, куда ни шло, — давай заночую — и заночевал; да ведь черт знает, как заночевал-то! * * * С тех пор, как я велел стлать постель и лег в нее, я ничего не помню: кто езжал на телеграфе, тот знает, как это бывает. Проснувшись же, я, к крайнему моему удивлению, почувствовал страшную слабость во всем теле и боль в руках и в затылке. Что же это со мною? Кликнул денщика и сам испугался своего голоса, так он был слаб. Денщик не отозвался, но, вместо его, в
комнату вошел худенький, маленького роста военный доктор и
тотчас же заговорил:
— Ну, что, батенька, проснулись; ну, теперь слава Богу...
— Что такое, говорю, значит «проснулись», почему такая радость здесь кстати?
— Радость? А вы знаете ли, какое нынче число?
— Которое число! — Я твердо помнил, что приехал на станцию двадцать второго, и потому спокойно отвечал:
— Разумеется, двадцать третье.
Доктор засмеялся.
Все это начало меня удивлять и даже немножко сердить. Лекарь это, кажется, заметил.
— Нет, вы ошибаетесь, — проговорил он тихо; — сегодня
двадцать восьмое.
— Двадцать восьмое!
— Так и есть, — утвердил доктор с сильным польским акцентом.
— Так неужели же, черт меня возьми, я это проспал целые
пять суток; этого быть не может! — воскликнул я и в то же время
подумал: это ты, пан добродей1, со мною «Вечер на Хопре» разыгрываешь!
— Проспать вы не проспали, а пролежали без памяти, — отвечал мне спокойно доктор. — У вас была горячка, но теперь прошла.
Я посмотрел ему прямо и пристально в лицо и в полном убеждении, что он пришел надо мною потешаться, сказал:
— Позвольте мне, милостивый государь, вам в глаза расхохотаться.
— Браво, браво! — воскликнул доктор, — но прежде попробуйте-ка сесть.
Я попробовал, но только крайне неудачно: голова не поднимается.
Ну, вижу, история-то в самом деле хуже географии.
— Что же, говорю, мне делать теперь, доктор?
— А что делать? Прежде всего, я думаю, вам теперь на станции лежать не приходится, а перебирайтесь куда-нибудь на квартиру, да долечимся.
Так я и сделал, но сделал не без затруднений.
1 Милостивый государь. (польск. и укр.)
* * * Я позвал денщика и велел ему идти в город и искать помещение, но денщик вскоре возвратился. — Ну, уж город, сибирный! — бурчал он, — куда ни зайдешь, и говорить с тобою не хотят. Ни на один постоялый и то не пущают. — Иди себе, кавалер, по добру по здорову. Бог с ними совсем, боятся, разумеется, как бы ваше благородие не сдохли. — Ладно, говорю, ладно. Позови ко мне смотрителя. Смотритель дал нам совет обратиться к городничему. — Они, — говорит, — вам по отводу все это могут удовлетворить. Шлю моего личарду к городничему, но гляжу, он возвращается оттуда еще мрачнее. — Что, — говорю, — такое? — Да что, городничий-то, — говорит, — меня мало по уху два раза не съездил. Ты, говорит, свинья. Я плевать, говорит, что вы с барином в городе прохлаждаетесь. Как приехали, говорит, так и живите, а мне, говорит, до вас дела нету... Вон, говорит, пошел! Опять явился на сцену смотритель и повел на сей раз речь такого содержания, что пошлите, мол, трюшницу к письмоводителю. Посылаю трюшницу. Летит мой денщик через полчаса назад рысью и орет: отвели, ваше-бродие, фатеру, у того самого подлеца хозяина, который нас за деньги пускать не хотел. Часа через два я был уже на новой квартире. Мне показали две чистые, теплые и уютные комнатки с множеством образов в передних углах. Стены были увешены картинами, представляющими историю Женевьевы Брабантской и Малека-Аделя. Хозяин, местный хлеботорговец, оказался добрейшим человеком, и мы с ним скоро поладили. — Скажите, пожалуйста, — спросил я его однажды, — отчего вы меня не хотели пустить на квартиру, когда я к вам просился? — Осмелюсь доложить, это по той причине, что, как мы были наслышаны, что вы на смертном одре и, неровен час, могли бы скончаться, а тогда... господин городничий... они — нехороший у нас человек...
— Да, а вот доктор у вас отличный человек! Я вот до сих пор ничего еще ему не заплатил, да и не знаю, как его зовут и прозывают. — Дохтур наш! Да-с, это такой человек, что изойди, может, свет, а другого не скоро подыщешь. Это такой человек, на удивление, даром что из поляков. Такая восторженная похвала, высказанная русским человеком доктору нерусского происхождения, меня немало удивила и заставила полюбопытствовать, чем этот доктор сумел себе снискать такое расположение, а хозяин мой не отказался удовлетворить моему любопытству. * * * — По первому началу лечит он, — начал рассказчик, — столь преискусно, что к нему даже из дальних местов наезжают, а повторительно — бессребреник. — Как так бессребреник? — Так: ничего как есть за труды не приемлет, а живет на одно царское жалованье, да и то еще не в редкость бедным на лекарство расходует. — А звать, мол, его как? — Зовут его Виктор Ксаверьевич Черешневский, из поляков, смирный. Только разве этак редко когда расфордыбачится и тогда горд. К примеру, бывало — барин захворал, и лакей барский захворал: для него это все единственно; посмотрел у барина язык, за руку подержал и говорит: у вас плевое дело, внимания не стоит, одна, можно сказать, меланхолия, а к лакею в день раза три наведается. Доктор стал очень интересовать меня, и я, расспрашивая о нем хозяина, то хозяйку, узнал еще нечто большее. Мне рассказывали, что когда незнакомые пациенты предлагали Черешневскому деньги, то он прямо отказывался. Ему говорили: — Отчего вы, доктор, не хотите принять нашей благодарности? Мы вам так обязаны... — От благодарности я не отказываюсь, — говорил Черешневский, — но отчего же вы думаете, что благодарить и дарить — это одно и то же? — Но вы меня вылечили...
— Это моя обязанность, я за нее от государя жалованье получаю.
— Но ваше жалованье так ограничено.
— Пустяки, — отвечал Черешневский. — Надо только самому
уметь себя ограничивать, и тогда всего довольно.
Когда доктору предлагали во второй раз, он начинал сердиться, при третьем предложении говорил: «вы, без сомнения, хотите,
чтобы я к вам больше не ходил», а после четвертого — и действительно прекращал свои посещения.
Имея большое число пациентов в городе и по соседству в деревнях, Черешневский по необходимости держал пару лошадок и
трясучку-бричку летом и лубочные санки зимою. Раз зимою сено
страшно вздорожало, и бедный Черешневский начал помаривать
своих коней. Об этом узнали, и один из соседних богатых помещиков поднялся на хитрости. В базарный день в квартиру доктора, когда его не было дома, привезли несколько возов сена, будто
бы купленного на базаре. Возы свалили, и мужики уехали. Черешневский возвратился и сейчас же заметил порядочный стожок, сложенный перед окнами.
— Цо то есть?1 — грозно обратился он к своему слуге Игнатию, забывшему по-польски и не научившемуся по-русски.
— Як цо то есть? — сяно2.
— Але сконд? (откуда).
— Або я вем (а разве я знаю).
Взбеленился доктор донельзя.
Виновный помещик, несмотря на все свои заверения и клятвенные обещания, что знать не знает и ведать не ведает, был оставлен в сильнейшем подозрении; а преступное сено продано с
аукционного торга в пользу бедных.
В другой раз на столе доктора очутилась очень ценная серебряная кружка с бюстом короля Собеского и изображениями некоторых лучших моментов из польской истории. Самые строгие исследования не открыли, кто принес и оставил эту кружку. За это с
кружкою, которая столь нравилась доктору, что он сам мечтал
купить ее, было поступлено так же, как с сеном. Доктор продал ее
и деньги роздал бедным.
1 Что это? (польск.)
2 Как что? — сено — (польск.)
Собраты Черешневского по званию, все медики в окружности,
терпеть не могли этого «фарсера-полячишку». По мнению врачей, бессребреничество безмездного Черешневского было не что
иное, как «фарсы», а в познаниях его не было ничего особенного,
как будто в их познаниях было нечто особливое. Обыватели же
страшно Черешневского любили, но он и этою любовию пользовался очень своеобразно: он ни у кого не бывал без дела.
— Зачем, — говорил он, — докучать собою, да и бывать у людей — надо и самому иметь чем принять, а на этот расход жалованья не полагается.
«Что за чудак такой? — думал я. — Как же он живет? Ведь
этак со скуки ошалеешь». Книг, я знал, что у него не было, потому, что на это тоже в его жаловании бюджета не было. Что же его
тешит, что его занимает и чем он хотя по малости развлекается?
Скоро мне удалось узнать и даже наблюсти, в чем состоят развлечения Черешневского.
* * *
Доктор был страстный охотник, но мог удовлетворять своей
страсти вследствие постоянных занятий каких-нибудь два, три
раза в год и потому довольствовался рассказами своего Игнатия,
который был такой же myśliwy1, как его пан, но, имея более его
досуга, каждый день бродил с ружьем по окружающим город лесам и болотцам.
Раз, когда я уже совсем обмогался, вдруг вздумалось мне сделать моему доктору сюрприз. «Пойду, — думаю себе, — проведаю его». Сказано — сделано. Я встал, укутался и, опираясь на
денщика, побрел к Черешневскому. Приходим; дверь отперта, как
и подобает бессребренику; в передней темно, в зальце чуть светит сальная свечка, и видно, как доктор лежит на диване, а перед
ним стоит его Игнатий и повествует.
Я приостановился, оперся об стену и стал слушать.
— Выхожу я зрана (утром), — говорит Игнатий, — коло самой
дроги, между кшаками (кустарниками), гляжу, бегают куропатвы2. Масса, може штук пеньдесент3!.. Положился я на бжух
1 Охотник (польск.).
2 Куропатки (польск.).
3 Пятьдесят (польск.)
(брюхо) и ползаю и ползаю. Ренки (руки) мне дрожат, ледве (едва) не умирам, паф с одной люфы (ствола), — ниц1, с другой —
ниц...
Глаза у доктора засверкали.
— О то ж для того же есть дурень!2 — вскричал он на Игнатия.
— А бо, чекайте еще, цо с тэго бендзе!3 — остановил его фамильярно Игнатий. — Не варто бо так прендко дурня дароваць!4
— Ну, добже, добже: я мильче5, — отвечал, успокаиваясь, Черешневский.
Игнатий продолжал.
— Те пшекленте (проклятые) пистоны попенкали (лопнули).
Але куропатва, хвала Богу, ниц6. Вкладем нове пистоны. Пиф,
паф, — осемь од разу7...
— Браво, зух (молодец)!
Дальше пересчитывалось даже, куда попала дробь, сколько
было куропаток убито и сколько подстрелено.
Я вошел в зал, мы расхохотались и довольно долго проговорили об охоте и охотничьих приключениях, — предмете, как известно, самом неистощимом. Но я был еще слаб, и доктор не давал мне засидеться и в десять часов выпроводил меня домой.
* * *
Узнавши слабую струну доктора Черешневского, я начал ею
пользоваться, и, как только он завернет ко мне вечером, что случалось почти каждый день, я сейчас завожу речь об охоте, и Виктор Ксаверьевич непременно просидит у меня не менее часа. Великим подспорьем для меня в этих разговорах служила книга
«Записки ружейного охотника» Сергея Тимофеевича Аксакова,
бывшая тогда свежею литературною новостию. У доктора этой
1 Ничего (польск.)
2 Это потому, что ты дурак! (искаж. польск.)
3 А вы еще подождите, что тут получится (польск.).
4 Не стоит торопиться обзывать дураком! (польск.)
5 Ну, хорошо, хорошо, я молчу (польск.)
6 Но куропатка, слава Богу, хоть бы что (польск.)
7 Восемь сразу (польск.)